Я смотрю на неё, моя рука всё ещё покоится на именах, вырезанных в камне, и моё сердце болит при мысли о том, сколько заботы она вложила в нечто столь драгоценное для меня. На мгновение я не могу доверять себе говорить, поэтому вместо этого тянусь к ней, привлекая её в свои объятия и держа близко. Она издаёт маленький, испуганный звук, прежде чем ответить на объятие, и я зарываюсь лицом в её волосы, пока её руки мягко движутся по моей спине.
— Моя дорогая, — шепчу я, прижимая поцелуй к её макушке. — Как ты могла подумать, что я буду на тебя сердиться?
— Ну, я не знала, правда? — бормочет она мне в пальто. — Это довольно личная вещь — устраивать её за чьей-то спиной.
Я смеюсь сквозь слёзы, держа её близко ещё немного, прежде чем любопытство берёт верх.
— И как долго ты ходила у меня за спиной?
Она отстраняется, вытирая влажные щёки тыльной стороной ладони.
— Около ста лет. Пожалуй, немного дольше.
— Сто лет?
— Ну, не каждый день, очевидно. У меня были другие дела. — Она одаривает меня застенчивой улыбкой. — Но ты знаешь, какая я, когда что-то вобью себе в голову.
Я действительно знаю, и пока смотрю на неё, я вспоминаю бесчисленные вечера, когда она возвращалась домой из какой-нибудь библиотеки или архива с чернилами на пальцах, жалуясь на неразборчивый почерк и записи, которые не имели никакого земного смысла. Как часто я сидел рядом с ней, слушая её ворчание о каком-нибудь хлопотном старом документе, никогда не зная, что имена, которые она искала, принадлежали моей собственной семье?
Все эти вечера вместе, все места, где мы побывали, и где-то среди них она тихо складывала по кусочкам жизни людей, которых я считал потерянными навсегда.
Я поворачиваюсь к мемориалу, где их имена стоят недавно вырезанными под тисами, и снова беру её за руку.
— Ты провела век, делая это для меня.
— О, не делай это таким драматичным. Мне даже понравилось, на самом деле. Кроме кровавой латыни. Тот, кто решил, что монахи должны писать всё на латыни, заслуживает хорошего пинка.
Я влажно посмеиваюсь и шмыгаю носом.
— Я просто хотела, чтобы ты знал, что с ними случилось, — говорит она. — Ты так долго вспоминал ту ужасную ночь, и я подумала, что ты заслуживаешь знать что-то о жизни, которая у неё была потом.
Я наклоняюсь поцеловать её, привлекая её ближе, где мы остаёмся вместе, пока мои слёзы не утихают. Через некоторое время она наклоняется, чтобы поправить один из цветов у подножия мемориала, и когда она выпрямляется, я беру её влажные пальцы в свои и мягко растираю в них немного тепла.
Давным-давно незнакомец, который сделал меня тем, что я есть, сказал мне, что мы берём у тех, кто закончил, чтобы зашить тех, кто нет. Я носил эти слова через каждый век с тех пор, веря, что они касаются душ, которые мы собираем, и страданий, которые мы облегчаем среди живых. Я никогда не представлял, что могу быть одним из тех, кто всё ещё нуждается в починке, или что женщина, которую я люблю, потратит своё время, ухаживая за печалью, которую я давно принял как часть себя.
— Идём? — спрашивает она, проскальзывая руку в мою.
Я смотрю ещё раз на мемориал, мои глаза задерживаются на имени Авис, прежде чем я поворачиваюсь к ней.
— Да, Офелия.
Она подбирает юбки, и мы пробираемся по узкой тропинке к воротам церковного двора, где звуки города постепенно возвращаются к нам. Колокола аббатства стихли, и где-то за крышами локомотив даёт свисток.
— О, я хотела тебе сказать, — говорит она, когда мы достигаем ворот. — Есть вести о довольно неприятной лихорадке в деревне под Глостером.
— Неужели?
— По-видимому, у них уже несколько смертей, и их лекарь сам заболел. — Она поднимает на меня взгляд, выглядя довольно обнадёженной. — Я подумала, может, мы могли бы остановиться по пути домой. Посмотреть, можем ли мы что-нибудь сделать.
Я не могу не улыбнуться. Даже после всех этих веков мне следовало знать, что она найдёт кого-то ещё, нуждающегося в заботе, прежде чем мы даже закончим наше путешествие.
— Мне бы это очень понравилось.
— Хорошо, потому что я уже навела справки о том, где остановиться. — Она сжимает мою руку, пока мы оставляем аббатство и его древний церковный двор позади.
Было время, когда я верил, что годы впереди меня будут немногим больше, чем бесконечной чередой смертей, каждая из которых уносит меня всё дальше от жизни, которую я потерял. И всё же прошло более трёхсот лет с тех пор, как упрямый аптекарь поймал меня за плащ в мёртвой деревне под названием Мервик и потребовал, чтобы я пошёл в Бесвик, и я провёл каждый из этих лет, благодаря её за это.
Я смотрю на свою жену, которая уже рассказывает мне всё, что ей удалось узнать о лихорадке, и слушаю, пока мы направляемся к ожидающему экипажу.
В мире ещё так много всего, что нам предстоит увидеть, и так много добра, которое мы можем сделать, пока мы здесь.
И я не могу представить, как проведу хотя бы один год из этого без неё.
БЛАГОДАРНОСТИ
Что ж, это был опыт, не так ли?