Останавливаюсь перед огромным кирпичным зданием с белыми колоннами на первом этаже и высокими арочными окнами на втором. Над массивными двустворчатыми дверями с золотыми ручками сияет золотая надпись: «Магнолия». Желудок сводит, но напоминаю себе: это необходимо.
Каждый понедельник, когда отец находится в городе, он начинает день с чая и газет в «Магнолии» — своем любимом закрытом клубе. Этот ритуал существует столько же, сколько мы жили в Сандаловом особняке, городском доме семьи. Значит, если отец не уехал по делам, сейчас он здесь.
Глубоко вдыхаю и подхожу к дворецкому у дверей. Называю свое имя, и тот исчезает внутри всего на несколько секунд, а затем возвращается, чтобы проводить меня.
Не удивлен, что визит одобрили так быстро. Несмотря на то, что отец лишил меня наследства, он наверняка оставил мое имя в списке членов семьи, чтобы облегчить возвращение, если однажды я приползу обратно.
Но я не ползу. И не возвращаюсь. Я собираюсь встретиться с ним лицом к лицу. Сделать то, чего всегда слишком боялся.
Дворецкий проводит меня в просторный зал с обшитыми красным деревом стенами и белым кессонным потолком. Повсюду расставлены десятки столиков с кожаными креслами, большинство занято мужчинами — судя по первому взгляду, преимущественно людьми.
Отец сидит за привычным столом. Перед ним разложены газеты, между губ зажата толстая сигара. Когда занимаю свободное кожаное кресло напротив, он даже не поднимает глаз, словно мое появление вовсе не стало неожиданностью.
— Пришел сказать, что я был прав? — спрашивает отец, переворачивая страницу. — Вы с той девушкой-фейри все-таки вместе, верно?
Пальцы сжимаются на подлокотниках. Разумеется, именно так он меня приветствует.
— И тебе доброе утро, отец.
— Я навел о ней справки, — говорит он, наконец соизволив отложить сигару и газеты.
Смотрит на меня с раздражением и понижает голос до шепота:
— Она неподходящая партия. Я понимаю, тебе нужна жена-фейри, чтобы, когда родятся дети...
Он приподнимает бровь, намекая, что имеет в виду, и я прекрасно понимаю смысл. Отец всегда настаивал, что мне следует жениться на фейри, чтобы любые признаки их природы у будущих наследников можно было легко объяснить.
— Ты не сможешь вернуться в семью, если...
— Я не собираюсь возвращаться в семью, — перебиваю я, даже не пытаясь говорить так же тихо.
Сердце колотится о ребра. Не могу поверить, что мне понадобилось столько времени, чтобы произнести это вслух, но больше невозможно отрицать правду. Дафна была права.
Всю жизнь я боялся боли от тех, кого люблю. Боялся, что меня бросят, а я так и не пойму почему. Ненавидел людей, которые причиняли мне боль, но одновременно страшился потерять их. Потому что без их ужасной, непостоянной любви кто у меня останется?
Я ранил друзей, родных и возлюбленных, чтобы держать их на расстоянии. Тогда всегда можно было считать себя виноватым в разрыве. Тогда уйти решали они, но и вернуться тоже могли только они. Это был больной, извращенный танец ненависти, боли и отчаянной потребности быть любимым.
Но с меня хватит.
Мне больше не нужно отталкивать людей. Я достаточно силен, чтобы пережить их уход.
И не обязан удерживать рядом тех, кто не заслуживает моей любви.
Решение могу принимать я.
Могу сам разрывать связи.
Уже делал это с Козеттой, когда наконец ясно дал понять, что между нами все кончено.
С отцом смогу поступить так же.
Лицо отца наливается багровым, и он бросает взгляд на ближайшие столики.
— Нам следует обсудить это наедине, дома...
— Нет, поговорим здесь. Я быстро.
Достаю из кармана жилета лист бумаги и подталкиваю к нему через стол.
Он подозрительно щурится, затем берет лист и читает написанное.
— Что это, черт возьми, такое?
— Остаток моего долга одному кредитору.
Отец откидывается на спинку кресла и усмехается.
— А, понятно. Ты выяснил, насколько тяжело жить самостоятельно, и был вынужден взять заем. Теперь долги тебя настигли, и ты хочешь, чтобы я выручил. Условия моей финансовой помощи тебе известны. Вернись на подобающее место наследника и возьми подходящую жену...
— Нет. В эту игру мы не играем.
Наклоняюсь вперед, и губы складываются в холодную улыбку.
— Видишь ли, это не обычный заем. Мой кредитор торгует секретами.
Отец бледнеет. На лице проступает ужас, но он быстро берет себя в руки и надевает высокомерную маску.
Говорит тихим шепотом:
— Ты не мог ничего рассказать, иначе ощутил бы последствия нашей сделки.
— Я ничего не рассказывал.
Улыбка становится шире. Холоднее. Жестче.
— Мне не пришлось произнести ни единого слога, потому что кредитор прочел мои гребаные мысли. Теперь он знает все. И если до шестнадцатого июля не получит полную сумму, твоя тайна всплывет.