Мы входим и поднимаемся по лестнице мимо закрытых дверей остальных квартир, пока не достигаем третьего этажа. Как и Дафна, я живу на самом верхнем. Только у меня нет ни выхода на крышу, ни балкона, ни вообще чего-либо интересного, а жилое пространство раза в четыре меньше ее квартиры… Качаю головой, осознав, что застыл перед дверью с ключом в руке. Дафна смотрит на меня снизу вверх и ободряюще улыбается. Тяжело вздыхаю и отвечаю улыбкой, хотя моя, вероятно, выглядит не особенно убедительно. Затем отпираю дверь и впускаю любимую женщину в свой дом.
Дергаю за свисающую у входа цепочку, и подвесные лампочки загораются одна за другой, пока скромное помещение не озаряется целиком. Дафна проходит вперед, а я остаюсь позади, наблюдая и готовясь к ее реакции. Она широко раскрывает глаза и с любопытством переводит взгляд с одного предмета на другой. Что несложно, когда все, чем я владею и пользуюсь, находится в одной комнате.
Отвожу взгляд от нее и пытаюсь увидеть квартиру ее глазами. Стены обшиты темным дубом, потолок пересекают открытые балки, с которых свисают лампочки. Ближе всего к двери стоит узкий диванчик, рядом — небольшой стол, встроенный прямо в стену, и два стула. Дальше тянется кухонная столешница с раковиной и плитой.У дальней стены расположены две раздвижные двери. За одной скрывается тесная ванная, за другой — шкаф. Над ними находится спальный чердак, куда ведет деревянная лестница. Стена напротив кухни целиком занята книжными полками, прогибающимися под количеством книг, которое они явно не способны вместить. Несколько полок полностью отданы Эдвине Данфорт. У меня есть по несколько экземпляров ее произведений, многие из которых больше не переиздавались — до тех пор, пока «Флетчер-Уилсон» не выпустит новые издания с обложками Дафны. Здесь также стоят книги всех авторов, с которыми я работал во «Флетчер-Уилсон», и множество произведений, которые читаю для собственного удовольствия.
Тут тесно. Тут невероятно мало места. Но еще здесь...
— Тут мило, — с восхищением произносит Дафна.
Переминаюсь с ноги на ногу.
— Тебе не кажется, что здесь слишком тесно?
Она одаривает меня уничтожающим взглядом.
— Слишком тесно? Первые несколько сотен лет жизни я провела в дупле дерева. Это невероятное место. Разве тебя не успокаивает, что из одной точки можно увидеть все стены дома? Он похож на логово.
Когда она так говорит, приходится признать: в этом и правда есть что-то успокаивающее. Понимаю, что стыд за маленькую квартиру продиктован лишь уязвленной гордостью. Я вырос в огромных домах — загородном поместье и городском особняке. Меня обслуживали слуги, в моем распоряжении были десятки комнат, каждая со своим назначением, хотя одновременно ими никто никогда не пользовался. Повсюду пустовало огромное пространство: высокие стены, оклеенные изящными дамасскими обоями, бесконечные коридоры с портретами в позолоченных рамах, развешанными через тщательно выверенные промежутки.
Но теперь, оглядываясь назад, понимаю: все и правда было слишком большим. И я часто чувствовал себя слишком одиноким. Особенно после того, как узнал правду о матери. Я никогда толком не вписывался, постоянно боролся с желанием сбежать и играть в полях вместо занятий, а когда узнал о своем происхождении, все обрело смысл. Понимание постепенно переросло в горечь, когда выяснилось, что отец забрал меня у матери — убедил ее, будто так будет лучше, — лишь потому, что я родился мальчиком. Не потому, что любил меня.
После этого я возненавидел роскошь. Незаслуженные привилегии.
И все же что сделал, едва освободился от семьи? Взял сомнительный заем, оплатил год аренды роскошной квартиры и спустил небольшое состояние на гардероб. В первый год терял одну работу за другой и потратил все занятые деньги. К тому времени, как наконец получил постоянное место во «Флетчер-Уилсон», прежний образ жизни был мне уже не по карману. Вот тогда я по-настоящему понял, что значит окружать себя роскошью, которой не заслужил.
Я был слишком уверен, что смогу получать внушительное жалованье, несмотря на полное отсутствие опыта. Урок оказался унизительным и нанес самолюбию серьезный удар. Думал, тогда оно и умерло, но ошибался.
Фыркаю от смеха.
— Как же долго я был дураком.
Дафна отрывает взгляд от потолочных балок — наверняка мечтала принять Неблагую форму и вскарабкаться по ним, как делала всякий раз, когда во время тура «Сердцебиения» находила подходящие перекладины, — и с любопытством смотрит на меня.
— Я так стыдился этой квартиры, — признаюсь я. — Мне было неловко рассказывать, насколько пришлось ужаться после того, как я отказался от квартиры в центре. И я даже не замечал, что мне здесь нравится. Что я сам выбрал это место. Да, из необходимости, но еще и потому, что здесь уютно. Моему внутреннему фенеку... нравится это логово.