Гостей рассадили рядами вдоль стен, по чинам. Нас с Яриной Шатунов определил во второй ряд, за спину уездного предводителя. Аркадия, брата невесты, он посадил рядом с нами, и для него это место было оскорблением, которое он проглотил молча.
Хоть Шатунов и обещал древний обряд, мало чем он отличался от венчания Горенкова у меня в поместье. Жених и невеста выходили с двух концов зала и шли друг к другу, обходя препятствия, которые ставила на их пути родня.
Сперва поперёк дороги лежало берёзовое полено, и перешагнуть его следовало, не задев. Потом на полу расстилали рушник с горстью зерна Житеня, и зерно нельзя было рассыпать. Последней стояла чаша с водой, и из неё полагалось омыть руки.
Полено, рушник и чашу по обычаю выносила родня невесты, и выносить их полагалось брату. Шатунов поручил это двум лакеям в ливреях, и Аркадий во втором ряду сидел с таким лицом, что когда предводитель перед нами оглянулся на него, то отодвинул свой стул.
Юлия вышла в белом, с венком из живых ландышей на голове. Лицо её под фатой было неподвижным и белым, и в зале при её появлении разом стихли разговоры.
Она перешагнула полено, не задев, прошла по рушнику, не рассыпав ни зерна, и омыла руки в чаше. Двигалась она медленно и ровно, и по её лицу ничего нельзя было прочесть.
Шатунов шёл ей навстречу с другого конца зала и через полено перешагнул легко, по-молодому. У рушника он задержался на миг, глянул на зерно у себя под ногами и прошёл по самому краю, не задев. Держался он спокойно, и по нему было видно, что исход праздника он считает давно решённым.
Особенность у этого обряда была по сути одна. Прежде чем жрец скрепит брак, жених и невеста должны были испросить благословения Ладены и вслух подтвердить, что идут под венец по доброй воле.
Простые деревенские обряды этим давно не утруждались. Чем сложнее ритуал, тем дороже его устроить, и оттого сложный ритуал говорил о статусе громче любых слов.
Шатунов остановился перед ликом, снял перчатку с правой руки и над чашей проколол себе палец серебряной иглой. Капля крови упала в серебряную чашу и медленно расплылась в воде тёмным облаком.
– Я, Игорь Станиславович Шатунов, беру Юлию Николаевну Озёрову в жёны по доброй воле, – провозгласил он на весь зал. – И прошу благословения Ладены.
Он поклонился лику, потом невесте, и снова натянул перчатку.
Пока шла церемония, я мысленно тянулся к деревьям вокруг поместья. И к их корням под полом. Нужно быть готовым на любой случай.
Когда Шатунов отступил от чаши, наступила очередь Юлии. Жрец протянул ей обрядовый цветок, белый, на длинном стебле.
Юлия взяла его двумя руками и молчала.
Молчание тянулось, и в зале кто-то кашлянул.
– Давай, девочка, – одними губами шепнула Ярина рядом со мной.
Жрец наклонился к невесте и повторил вопрос, тихо, но до второго ряда всё-таки донеслось.
– Скажи, дитя. Идёшь ли ты под венец по доброй воле?
– Я отказываюсь от этого брака, – произнесла Юлия.
Голос у неё был негромкий, и всё же в тишине он долетел до самых дальних столов. Потом она набрала воздуху и повторила, уже громче:
– Я отказываюсь!
Белый цветок выпал у неё из рук и упал на пол перед ликом Ладены. Гости ахнули, и по залу прокатился гул.
Шатунов наклонился к невесте, всё ещё улыбаясь для гостей.
– Милочка, ты часом не заболела? – проворковал он так, что слышали только ближние. – Ты ведь всё понимаешь. Подумай о тех, кто тебе дорог.
Юлия подняла глаза и отыскала в толпе брата. Аркадий едва заметно кивнул и повёл подбородком в сторону окон, туда, где за парком темнел лес. Подал знак, что мать её уже далеко.
Юлия поняла брата без единого слова, и плечи у неё распрямились. Голос у неё теперь звенел на весь зал, и дрожи в нём не осталось.
– Моя мать – кухарка этого дома, господа! – выкрикнула она. – Батюшка это скрывал, а Игорь Станиславович узнал и запер её в темнице под своей печатью. Чтобы я пошла за него. Только больше её в его казематах нет!
Гул в зале сменился тишиной, тяжёлой и неловкой. Пожилая дама в первом ряду прижала к губам платок, а двое мужчин у стены переглянулись и отступили от Шатунова на шаг.
Свою тайну Юлия отдала всей губернии, лишь бы опозорить жениха при дворянах, потому что иначе его было уже не остановить.
Уездный предводитель, грузный и седоусый, поднялся со своего места прямо передо мной.
– Игорь Станиславович, – пробасил он, и голос у него дрогнул от возмущения. – Извольте объясниться. Это правда?
– Это ничего не меняет, – отрезал Шатунов, даже не повернув к нему головы.
Он поднял руку в перчатке и щёлкнул пальцами. Я знал, что это за знак, и знал, кому он подан.
Прошла долгая минута, и ничего не произошло. Из-под пола не донеслось ни звука, и двери, которые вели вниз, так и остались закрытыми.
Шатунов нахмурился и щёлкнул пальцами ещё раз, громче. К нему сбоку протиснулся человек в ливрее и зашептал ему на ухо.