– Вы, Игорь Станиславович, тоже не лекарь, чтобы знать, – ответил я и чуть согнулся, прижимая ладонь к животу. – Прежде чем лечить, надо, чтобы хворь вся вышла. А это час-два. Так что вы можете нас просто не тревожить?
Сказал я это резко, почти зло, и прозвучало это до того правдоподобно, что один из стражников отступил на шаг.
Шатунов долго и внимательно смотрел мне в лицо. Он знал, что метка моя лежит сейчас глубоко под домом, а сам я стою перед ним, и я знал, что он это знает.
– Что ж, – сказал он наконец. – Выздоравливайте, барон.
Он повернулся уходить, но задержался и бросил через плечо:
– И берегите себя, лучше сидите здесь. А то в подвалах этого дома сыро, можно простыть.
– Я в подвалы не хожу, – ответил я. – Мне и наверху сквозняков хватает.
Шатунов улыбнулся мне одними губами и ушёл по коридору. Стражники потоптались у двери и двинулись следом за ним.
Я закрыл дверь, и Ярина без сил опустилась в кресло.
– Они колотили полчаса, Дубровский, – выговорила она. – Полчаса. Я им и про мигрень, и про женскую слабость.
– Ты держалась отлично.
– Я знаю, – буркнула она. – Ветку только жалко.
– Он сам приходил? – спросил я тихо, кивнув на дверь.
– Дважды, – шёпотом ответила Ярина, глядя на карниз. – Первый раз через четверть часа после вашего ухода, спрашивал, не нужно ли чего. Второй раз уже со стражей. И знаешь, что странно? Оба раза он сперва постоял у двери молча. Будто слушал не меня, а комнату.
Я посмотрел на карниз, где в резных листьях пряталось деревянное ухо, и ничего не сказал.
Аркадий выглянул из спальни, уже без кашля.
– Дальше действуем по плану, – сказал я громко, чтобы ухо в карнизе ничего не пропустило. – А сейчас, господа, я в уборную. И ванну приму, раз уж такое дело.
В ванной я действительно отмыл руки от пыли сокровищницы и долго держал их под горячей водой. Метки на коже не было, только на запястье, там, где Шатунов сжимал мою руку, ещё держался слабый холодок. И теперь я ощущал его ярче, чем было на самом деле.
***
Ночью мы всё-таки пошли к Юлии. Громкий разговор для чужих ушей обещал ночной побег, и мы с Аркадием прекрасно понимали, что нас там ждут. Только если не пойти, Шатунов заподозрит, что у нас другой план, и начнёт искать его, а этого я допустить не мог.
Хотя и это действие я не мог назвать бесполезным. У него была своя роль для основного плана.
Комната Юлии осталась прежней, и дорогу к ней Аркадий знал с закрытыми глазами. Коридоры охраняли, поэтому вёл нас Сенька, тенями.
Тенью я в ту ночь шёл впервые в жизни. Сенька взял меня за руку, и темнота у стены сомкнулась вокруг нас холодом, сырым и липким.
Дышать в тени было тяжело, давление сразу упало, и в ушах зашумело. Это были самые короткие переходы, по десятку шагов от угла до угла, и только теперь я понял, каково было в тени Гладышеву.
– Терпите, барин, – шептал Сенька на каждом переходе. – Ещё чуток.
Аркадия он вёл так же, и тот выходил из каждой тени серый, с синими губами, и молча шёл дальше.
Об охранниках у сокровищницы я думал всю дорогу. Иголочки у них в шеях были длинные, но тонкие, почти незаметные. Охранники, наверное, уже проснулись и решили, что задремали над костями.
Двери в сокровищницу целы, ничего не пропало, и докладывать о сне на посту им незачем. Наверняка я этого знать не мог, всё зависело от их дотошности.
Впрочем, даже если доложили, то что именно мы делали в сокровищнице, Шатунову не узнать. Внутрь сокровищницы ему без нашей крови дороги нет.
У двери Юлии стояли двое стражников, и иголками здесь я работать не стал.
Аркадий вышел из тени первым, прямо перед ними. Стражники вскинулись, один уже открыл рот, чтобы кричать, но Аркадий поднял ладонь.
Порез на ладони у него ещё не затянулся, это парень специально обеспечил. Капля крови сорвалась с него и ушла к стражникам тонкой красной нитью, обогнула шеи, а через миг оба осели на пол, хватая ртом воздух, и затихли.
– Живы? – шепнул я.
– Живы, – выдохнул Аркадий и посмотрел на свою ладонь. – Правда раньше у меня так не выходило. Ни разу. Так что им повезло.
Так было задумано: пусть след на стражниках укажет на брата, который рвался к сестре. Безрассудный брат Шатунова разве что позабавит, не более. Барон с планами насторожил бы его непременно.
Аркадий толкнул дверь, и мы втроём вошли в комнату.
Юлия сидела у окна в кресле, с вязанием на коленях, при одной свече. Была она маленькая и тоненькая, с круглым миловидным лицом и светлой косой через плечо, и на вид ей можно было дать лет четырнадцать, хотя я знал, что ей восемнадцать.
Увидев брата, она вскочила, и клубок с колен покатился по полу.
– Аркаша! – она бросилась ему на шею, и вязальные спицы со звоном полетели на пол. – Ты пришёл! На свадьбу пришёл! Я так соскучилась!
Аркадий обнял её и долго не отпускал. Потом Юлия заметила меня у двери, и улыбка у неё дрогнула.
– А это кто с тобой?
– Барон Дубровский, – сказал Аркадий. – Мой… друг.
– Тот самый? – Юлия отступила за брата. – Который папу на суде…