Купол был моим, и своему корню я открыл в нём щель над самым полом. Корень понёс шкатулку над паркетом, не касаясь бурых нитей. Шатунов стоял к столику боком, склонившись над Аркадием, и не заметил, как мой корень пополз по резной ножке вверх.
У чаши корешок почернел и задымился, магия крови разъедала его на глазах, но шкатулку наклонить он успел. Что-то чёрное скатилось из неё в воду, а самой воды корень не коснулся, я держал его на волос выше, потому что в чаше была кровь. Пустую шкатулку он оставил на столике и ушёл обратно под паркет.
Вода в чаше разом почернела, и я смотрел, как тёмная волна идёт из неё по нитям туда, куда они тянулись всё это время.
Шатунов захлебнулся на полуслове, и пальцы его, державшие сеть, дрогнули. По его чёрным ладоням побежали трещины, и он уставился на них, а потом поднял глаза на меня.
– Что ты мне подсунул, Дубровский?! – прохрипел он.
– Подарок от графа Бойкова, Игорь Станиславович, – ответил я. – Не дождался стола, уж простите.
Сеть в его руке ослабла всего на один вдох.
Этого вдоха Аркадию хватило, и я увидел, как он выдрал руку из-под сети и ударил окровавленной ладонью в камень под столиком.
– Я, Аркадий Николаевич Озёров, глава рода! – крикнул он. – Чужой крови в моём доме не литься!
Первая свеча погасла с тихим шипением, за ней погасла вторая. Я считал их про себя, а свечи гасли одна за другой, по кругу, и с каждой обрывался целый пучок бурых нитей.
Последняя свеча зашипела, плюнула в воздух красным дымом и погасла.
Сеть Шатунова рассыпалась каплями, и Аркадий остался на коленях у камня, хватая ртом воздух.
Бурые сети на руках у спящих замерли и поблёкли, и дама с платком у моих ног вдруг глубоко и ровно вздохнула.
– Дышат! – Ярина вцепилась мне в плечо. – Дубровский, они дышат!
И тут из-под пола ударил вой, тот самый, что я слышал прошлой ночью из-под дома. Паркет у меня под ногами задрожал так, что ближние гости зашевелились во сне.
Шатунов вскинул голову и уставился себе под ноги.
– Это ещё что такое?
– Это мой страж, – ответил Аркадий, не вставая с колен. – Признал он меня вчера вечером. А ночью доел твоих тварей в катакомбах.
– Признал, значит, – Шатунов перевёл взгляд на погасшие свечи, и улыбка медленно сползла у него с лица. – Сопляка, у которого и на свечку сил не хватало.
– Хватило. Но с помощью.
Трещины на ладонях Шатунова набухли чёрной кровью, и я видел, как он отступил на шаг от постамента.
– Ваша работа, барон? – спросил он, не глядя на меня.
– Моя только подсказка да графский подарок, Игорь Станиславович. Остальное сделал он.
Аркадий поднялся от камня, и с первого же взгляда я понял: передо мной уже другой человек. Кровь над его ладонями больше не рассыпалась. От камня вверх по его рукам поднималось густое тёмно-красное сияние, и нити стали толщиной в палец.
– Заёмная кровь горит быстро, Аркаша, – сказал Шатунов, и голос у него впервые сбился. – Только мне её хватит, чтобы тебя похоронить.
– Так хорони, чего ждёшь?
Кнут крови свистнул через весь купол, и Аркадий перерубил его своей нитью на лету. Капли брызнули на паркет у стены купола, и доски под ними почернели прямо передо мной.
– Ты мать мою подкосил, – Аркадий шагнул вперёд. – Сидел с ней, соболезновал, о заслугах отца толковал. А потом из собственного дома её выставил.
Нить его хлестнула Шатунова по рукам, и чёрная кожа на ладонях у того лопнула.
– И отца ты убил.
Вторая нить обвилась вокруг колена Шатунова, и тот припал на одну ногу.
– Ты меня в лечебницу для душевнобольных упёк, Дубровский, – выдохнул Шатунов и впервые за весь бой посмотрел прямо на меня. – Я и оттуда вышел. И отсюда выйду.
– Отсюда не выйдете, – ответил я.
Он отступал к стене купола, и мне стало ясно, куда он смотрит. За прозрачной стеной, в трёх шагах от него, спала Юлия.
– Всё равно ты опоздал, Аркаша, – сказал Шатунов почти весело.
Кровь в руке Шатунова вытянулась в копьё, и он швырнул его мимо Аркадия в стену купола, туда, где за ней спала девушка. Сила в нём была заёмная, выпитая из целого зала, и такой удар моя стена могла и не удержать.
Купол держался на моей силе, и участок стены перед Юлией я в последний миг уплотнил, вложив туда всё, что у меня было. Копьё ударило в купол и разлетелось красными брызгами, не долетев до девушки.
Корни под паркетом я отдёрнул вглубь раньше, чем брызги упали на пол, потому что пить эту кровь деревьям было нельзя.
Пока я удерживал купол, Аркадию хватило этой секунды, чтобы сложить свою кровь в тонкое тёмное копьё и ударить им один раз Шатунова в грудь.
– За отца, – сказал Аркадий. – И за маму.
Шатунов опустился на колени, а потом медленно лёг на бок у подножия лика.
Купол я снял одним движением. Плотный воздух под ним вырвался в зал вместе с запахом мёда и железа.