Аркадий дёрнулся, и следующая его нить ушла мимо, в пустоту.
– Во сне? – переспросил он.
– Тихо, в своей постели. – Шатунов поднял ладонь, и кровь над ней сгустилась в шар величиной с кулак. – Лекарь потом и причины не нашёл. А барон тебе не поможет, Аркаша. Барон за куполом сидит и ногти грызёт.
Ярина шагнула к куполу с таким лицом, что я едва успел ухватить её за край шубы.
– Пусти, Дубровский! Я ему хоть рожу расцарапаю!
– Сквозь купол не расцарапаешь. Иди держи полковника за руку, у него сердце слабое.
Шубу она выдернула у меня из пальцев, но к полковнику всё-таки пошла.
Тогда я перестал смотреть на драку и стал смотреть на сами нити.
От каждого спящего по паркету тянулась бурая нить, и все они сходились к возвышению у лика Ладены.
Ко мне нити не тянулись, моя метка лежала вместе с рубашкой в сокровищнице. От бурой точки на пальцах Ярины нить уходила в пол и тут же рассыпалась, и я вспомнил слова Валерьяна про стихию, что течёт у неё в жилах вместо обычной крови.
Там, у лика, на столике горела дюжина свечей с родовой пасеки Озёровых, и красное пламя стояло неподвижно, хотя под куполом шла драка.
Нити входили в свечи, от свечей шли к серебряной чаше с каплей Шатунова, а от чаши тянулись прямо к его чёрным ладоням. Теперь стало ясно, откуда в запахе свечей взялось железо: в воск подмешали кровь.
Под столиком в паркет был вделан плоский тёмный камень, вытертый до блеска коленями многих поколений. Через него, я заметил, проходила каждая нить, прежде чем подняться к свечам.
– Камень предков, – сказал я вслух. – Шатунов вчера хвастал, что клятву будут давать на камне предков.
– И что с того? – Ярина обернулась ко мне от полковника.
– Весь его обряд держится на этом камне. Свечи с родовой пасеки, родовая чаша, родовой камень. Он пьёт гостей через вещи Озёровых.
– Так ведь род теперь не его, – медленно проговорила она.
– Именно. Шатунов утром уронил в родовую чашу каплю своей крови и взял обряд на себя. Пока глава рода молчит, вещи служат тому, кто их взял. А заговорит глава, и они вспомнят, чья в них кровь.
– Титул-то у Шатунова, – напомнила Ярина.
– Титул по бумаге. А кровь Озёровых со вчерашнего вечера слушается Аркадия, и Шатунов об этом пока не знает.
– Совсем как с твоим лесом, Дубровский.
– Потому я и уверен, что сработает.
Я набрал в грудь воздуху и закричал так, чтобы голос прошёл сквозь купол.
– Аркадий! Камень под свечами! Вы глава рода, перехватите обряд!
Аркадий услышал меня не сразу – в этот миг он отбивался от кровавого кнута у постамента. Рукав у него висел клочьями, и по щеке снова текла кровь.
Зато Шатунов услышал меня прекрасно и даже не стал оборачиваться.
– Ну-ну, барон, – протянул он. – Подсказывать на поединке неприлично.
– Пить на поединке зрителей ещё неприличнее, Игорь Станиславович.
– Зрители сами пришли. – Шатунов пожал плечами. – Я никого силком не тащил, даже вас.
Пока Шатунов препирался со мной через купол, глаза у Аркадия метнулись к столику со свечами. Он рванулся туда, и кровь в руке у Шатунова развернулась сетью и накрыла его у самого постамента.
Сеть прижала Аркадия к резному дереву, и мне было видно, что пальцы его не дотянулись до камня на какие-то пол-локтя.
– Догадливый, Аркаша, – сказал Шатунов, затягивая сеть. – Только руки коротковаты.
Аркадий под сетью хрипел всё тише и уже не пытался вырваться. Спящие гости вокруг бледнели с каждым вдохом, и времени у меня оставалось ровно на один ход.
Во внутреннем кармане сюртука у меня лежала шкатулка тёмного дерева с медными уголками, тот самый подарок, который граф Бойков передал со мной жениху к свадьбе.
Отдавать её Шатунову я передумал ещё на графской лестнице. Лекарское чутьё, оставленное мне Вельским, отзывалось на шкатулку так же, как у постели безнадёжных больных, и открывать её я не стал ни дома, ни в дороге. Я берёг её на крайний случай. Похоже, он настал.
Я вынул шкатулку из кармана и откинул крышку. Внутри на тёмном сукне лежало что-то чёрное, и чутьё взвыло над ним так, что у меня свело пальцы.
– Это ещё что за дрянь? – Ярина в два прыжка оказалась рядом со мной.
– Подарок графа Бойкова жениху. К свадьбе.
– Добрый у тебя граф.
– Вот у него потом и спрошу, насколько. В столице спросить не успел, а при Ржевуцком не стал.
– А что оно делает?
– Не знаю, – ответил я. – Знаю только, что убивает.
– А если оно по нитям к гостям пойдёт?
– Нити тянут в одну сторону, к его ладоням. Всё, что попадёт в чашу, он выпьет сам.
– А если ты ошибся?
– Риск я посчитал. Если ничего не делать, скоро здесь будет полный зал покойников.
Я прижал ладонь к паркету и нащупал под досками корни старой липы. Из щели возле моей руки высунулся тонкий корешок и обхватил шкатулку посередине, подальше от медных уголков.