На этом я останавливаюсь. Не говорю, что в конце она боялась, и не говорю, что она оставила что-то незавершённым: судя по тому, чем сегодня делились остальные студенты, это не те факты, которые можно узнать с помощью академической некромантии. Такое чувствуешь телом, когда открываешься, как ведьма.
Несколько мгновений Вейл молчит, словно обдумывая услышанное, а сам он смотрит на меня чуть пристальнее.
— Как вы поняли, что это была тонкая работа? — спрашивает он.
Ага. Как.
Сердце колотится о рёбра. Именно этого вопроса я и боялась.
— По характеру износа, — говорю я. — На кости. Он был… сосредоточен в одном месте. — Теперь я всё выдумываю, переводя свои ощущения на язык, который, надеюсь, напоминает методику Мортис, а не островное чутьё. — Повторяющаяся нагрузка на лучевую кость и запястье. Соответствует человеку, который много лет выполнял руками длительную работу с мелкими деталями.
Выходит, это не ложь — просто пришла я к этому совсем иначе.
Он ещё долго смотрит на меня. При свечах янтарь его глаз темнее, больше похож на золото, чем на мёд, а я выдерживаю взгляд: отвернуться — словно признаться в чём-то. В вине за то, кто я есть.
— Кость принадлежала швее, — наконец произносит он. — Из Солтхейвена. Умерла от гриппа, до чумы.
Швее. У меня чуть перехватывает дыхание, и я надеюсь, что он не замечает. Я швея. Не по профессии, но швея. Может, поэтому кость говорила со мной так ясно? Узнавание: одни натруженные руки узнали другие.
— Вы узнали больше, чем большинство с первой попытки, — говорит он. Потом берёт кость и идёт дальше — и это вся похвала, которую я получаю.
Но я замечаю: переходя к следующему студенту, он сначала не отходит от меня. Остаётся рядом и работает с остальными с моего конца стола, а не возвращается туда, откуда начал. Его плечо так близко, что, перенеси я вес на другую ногу, задену его сюртук.
Я не переношу вес. Стою совершенно неподвижно, смотрю на плиту и пытаюсь успокоить бешено колотящийся пульс.
Но взгляд всё равно скользит в сторону — на его руку, лежащую на плите рядом с открытым футляром. Сила его собственных костей, широкая ладонь, свет лампы на тонких волосках с тыльной стороны запястья. Это руки человека, который давно работает с костями, терпеливого и точного, и на одну ужасную секунду я представляю, каково было бы, если бы эти пальцы сомкнулись на моём запястье, на талии, на шее…
Я немедленно обрываю эти мысли и убеждаю себя, что всё дело в том, что меня чуть не разоблачили, а не в том, что он так близко.
Затем Вейл заканчивает обход, и кости возвращаются в футляр. Он сворачивает кожаный набор и зажимает под мышкой.
— К среде, — говорит он, обращаясь к залу, — прочитать третью главу Кингфишера о структурной памяти. Если читали в прошлом году, перечитайте. Тогда вы не понимали её так, как поймёте сейчас. — Его взгляд в последний раз проходит вдоль стола. — И, если кто-то опоздает на занятие на кладбище, можете не утруждать себя переходом через мост. К тому времени я уже запру ворота.
Он поворачивается и уходит туда, откуда пришёл, в проход в глубине зала, — и исчезает.
Зал выдыхает.
Студенты собирают вещи и снова разговаривают; напряжение растворяется в обычных звуках людей, которым больше не нужно неотрывно следить за происходящим. Я подгадываю момент так, чтобы выйти одной из последних: сейчас не хочется пытаться завязать общение, если вообще кто-нибудь захочет со мной разговаривать. Разумеется, никто не хочет.
На обратном пути наверх лестница кажется длиннее, чем на спуске. Ноги тяжёлые, в руках чуть покалывает, как всегда после того, как я прикасалась к мёртвым без защитных чар и ритуалов, смягчающих соприкосновение. Кость узнала меня, а я — её, и после этого обмена осталось нечто: призрак чужого страха под самыми рёбрами.
Но, поднимаясь по лестнице, я думаю не об этом.
Думаю о том, как он посмотрел на меня, когда спросил: «Как?»
Думаю о том, что для меня он выбрал другую кость, не ту, которую давал остальным, — проверял меня, чтобы убедиться, что я здесь на своём месте.
И думаю о том, как менялся зал в его присутствии: всё становилось напряжённее и чётче. А я не могла понять, чего больше боюсь: что он увидит меня или… что вовсе не увидит.
Что-то началось.
Я просто ещё не знаю что.
Но кость знала.
И, думаю, Вейл тоже.
Глава четвёртая
САТУРНА
Я сплю так хорошо, как не спала уже много лет.
Матрас удобный, одеяла тяжёлые, и, должно быть, пока я была в склепах, кто-то из прислуги заходил в комнату: к моему возвращению в камине горел огонь. Я уснула, глядя на пламя, и проснулась, когда от него остались угли, — в тепле, тишине и полном одиночестве. Несколько секунд спросонья не могла понять, где нахожусь.
Потом вспомнила. Мортис. Склепы. Кости.
Руки.
Его руки.
Профессор Вейл.
Я заталкиваю эту мысль поглубже, чтобы не задерживаться на ней, надеваю шерстяное платье и иду искать уборную, а потом — завтрак.