— Грубо. Очень грубо, Эльвира Юрьевна. Мне вот было не плевать, когда ты взмолилась… «не здесь», — голос изображает стон, который она пропела в вентиляционном отсеке. Элли дергается в ответ на движение моего члена в джинсах, но я держу ее достаточно крепко, царапаю висок своим смешком и оставляю на нем короткий поцелуй, смешав его с горячим шепотом: — Мы с тобой не закончили. Помнишь, да?

Элли шумно хватает воздух, огрызается:

— Я закончила с тобой еще в клубе.

Я не могу сдержать очередного смешка, нежно убирая одной рукой несколько прядей от ее лица. Второй, отпустив лацканы пальто, перемещаюсь на затылок, сжимаю его ладонью.

— Ты никогда не закончишь со мной, Эл-ли. Не стоит заниматься самообманом.

Мои пальцы медленно скользят по ее затылку, мизинцем задеваю неровность и, чувствуя, как разрастается напряжение, я уже с другой целью повторно веду пальцами по затылку Элли, нащупывая больше неровностей. Пиздец… Их с десяток минимум. И они не такие уж незаметные, с грубыми краями… Твою мать… Какого хрена? Как я не чувствовал этого раньше?

Фокусирую взгляд на притихшей, шумно дышащей в моих руках Элли. Притихшей ровно до того момента, пока я не спрашиваю:

— Что это?

Она резко вдыхает и огрызается:

— Следы!

Рывком отталкивает меня, и я позволяю руке соскользнуть с ее волос.

Задыхаясь, Элли вскидывает подбородок и, схватив мою бутылку виски, отходит к окну, прикладывается к горлышку и опрокидывает в себя содержимое.

Сразу крепко зажмуривается, морщится и срывается на жесткий кашель. Из глаз брызгают слезы. И я не уверен, что дело только в алкоголе. Потому что эти слезы причиняют дискомфорт мне, сдавливая грудь спазмом.

Запрокинув голову, Элли часто моргает и на грани истерии пытается выровнять дыхание. Кровь закипает в венах от другого острого чувства. Сейчас оно не имеет ничего общего с похотью. Оно глубокое и уязвимое. Пульсирует животной потребностью уничтожить того, кто оставил на ней эти следы. Я больше не уверен, что знаю достаточно об этой девушке. Медленно, с силой потираю пальцы между собой, будто на подушечках отпечатались маленькие бугорки, въелись под кожу… я чувствую их, словно моя рука все еще в ее волосах.

С трудом я заставляю себя не двигаться с места, чтобы дать ей необходимое пространство. А потом Элли начинает говорить, и все мое тело, каждая мышца в нем каменеет, обездвиживая меня внешне, физически, но внутри… внутри мой зверь рвет цепи, срывает горло, воет и мечется от невозможности вырваться к ней и выпотрошить ублюдков, посмевших тронуть ее. Но больше всех зверь хочет разорвать ее отца, который ради выгоды переложил ответственность и чувство вины на свою маленькую девочку, подложив ее, как ебаный товар, под похотливого мудилу.

Ей было четырнадцать… всего четырнадцать…

Друг папы знал, чем порадовать девочку…

Бля-я-я-я! Ну нет, нахуй! Нет! Заткнись, блядь, Элли!

Но она не затыкается, а продолжает с пугающим хладнокровием рассказывать, как старый извращенец попросил ее надеть красное платье, в котором потом всю излапал и заплатил за это ее отцу. А потом был новый «друг», еще и еще… Они пачкали ее грязными руками, запахом пота и алкоголя…

Я настолько в ахуе, что легкие отказываются проталкивать воздух. Там блокада. Каменная, я чувствую физическую боль. А когда слышу, что отец продал ее в сексуальное рабство, у меня темнеет в глазах, и на мгновение я складываюсь пополам, чтобы с усилием сделать вдох и выпрямить плечи, совершенно не чувствуя себя человеком.

Я животное, которое хочет вернуться в прошлое и разорвать на ее глазах каждого похотливого ублюдка, посмевшего просто посмотреть на нее. Я даже не понял, в какой момент оказался рядом с молчаливо водящей пальцем по стеклу Элли.

— Твой отец жив? — спрашиваю с надрывом, едва сдерживаясь, чтобы не зарычать.

Она замирает и поднимает затравленный взгляд, будто только сейчас я вырвал ее из ямы гнилых воспоминаний. Мы встречаемся глазами в окне, и мне хуево, оттого что я больше не вижу огня, который пылал на дне зрачков еще несколько минут назад.

— Это имеет значение? — Элли произносит эти слова с легкой насмешкой, и выводит меня еще больше.

Сжимаю кулаки и разжимаю их, жестко бросаю:

— Да.

Элли неспешно спускает ноги с подоконника, разворачивается ко мне и вскидывает подбородок, когда я вторгаюсь между ее разведенных коленей, нарушая личное пространство.

— Нет. Он умер. Захлебнулся в собственной рвоте, — с абсолютным безразличием отвечает она. А меня всего подкидывает, потому что знаю: такая хладнокровная реакция не значит ничего хорошего. Она думает, что забыла и отпустила, но это не так. Я знаю наверняка. Прошлое навсегда остается внутри. И оно изменило нас. Когда-то…

— Жаль, — срывается с губ тихой яростью, я провожу костяшками пальцев по ее щеке. — Его голову я бы принес тебе с еще большим удовольствием.

Элли смотрит на меня долгую секунду, принимая ласку, которая сейчас противоречит всему, что жжется внутри меня. А потом спрашивает тихим голосом:

— Ты так часто говоришь об убийстве. Ты… уже делал это?

Уголок моего рта дергается.

Я бы сделал это ради тебя.

Но отвечаю другое: