Делаю длинный глубокий вдох, облизываю губы, растягиваю в оскале, выдыхаю сквозь сжатые зубы. Бесит, что не могу взломать ее красивую головушку, а в моей от бессилия стоит нескончаемый звон.

Хочется въебать газ в пол и хоть чем-то заглушить разлагающее молчание, ощущение едва дышащей раненой лани рядом. Она действительно ранена, да так, что готова смириться со смертью. А мне это на хуй не надо.

Сворачиваю на лесную дорогу резче, чем планировал, нас заносит, сердце ебашит в груди, и я с трудом выруливаю обратно в колею, перевожу чуть сбившееся от скачка адреналина дыхание, а справа ноль реакции. Заебись. Как я вообще собрался вытаскивать ее, если она не реагирует даже на прямую угрозу жизни?

Зло провожу ладонью по затылку, привычный хруст гравия приглушен свежевыпавшим снегом. Мы окончательно погружаемся в какую-то беспросветную тишину. Снаружи тоже настолько тихо, что мне хочется побиться головой о руль. Я не люблю тишину, в ней мои демоны устраивают пиршество. Сейчас я слышу их слишком отчетливо, крики вырываются за пределы моей головы, разлетаются эхом между мощных стволов и громоздких ветвей сосен, которые выхватывает из темноты свет фар. А потом все притупляет спокойно кружащий снегопад. Душит меня эта размеренность, до тошноты просто, блядь; и торможу я тоже не слишком аккуратно.

Прямо перед домом, в котором когда-то мы с пацанами давали волю всем своим демонам. Но это было будто в другой жизни. В сегодняшней — мы забыли про это место. Да и нет больше нас. Нет никаких игр. Вызовов. Все как-то потерялось, или я потерялся в своей рыжей бестии. Здесь игра другая, на выживание, дикая, и я хочу в нее сыграть на экстремальной сложности. Хочу наполнить дом новыми демонами. Уверен, у Элли они похлеще чем у всех, кто здесь однажды бывал.

Глушу тачку, погружаю нас в глубокую темноту. Прикрываю глаза. К ней нужно просто привыкнуть, и тогда она покажет тебе дорогу лучше, чем луч света.

Даже тишина в темноте перестает быть тишиной. Я слышу отчетливый щелчок зажигалки в своей руке, чувствую хруст пачки, вставляю сигарету в зубы, лопаю фильтр, оглушая себя этим звуком, и прикуриваю, заполняя легкие тяжелой горечью.

Выдыхаю струю дыма поверх мерцающего огонька на кончике сигареты, затягиваюсь сильнее, вынуждая вспыхнуть его ярче, и следующий выдох смешивается с моим горячим дыханием и морозом.

Приминаю свежий снег неспешным шагом и, продолжая курить, огибаю капот. Открываю пассажирскую дверцу и, не вынимая сигареты изо рта, протягиваю Элли руку.

— Выходи, — бросаю грубо.

Она не сразу вкладывает тонкие ледяные пальцы в мою ладонь, а меня прошибает от невесомого касания, от подрагивания, которое я чувствую, когда сжимаю их, помогая Элли выбраться к себе на морозный воздух. И когда она пытается лишить меня этого контакта и пройти мимо, меня срывает.

Сплюнув сигарету в снег, хлопаю гребаной дверцей и рывком вжимаю Элли спиной в машину.

Не надо меня сейчас бесить.

Я чувствую сорвавшийся с ее губ растерянный вздох, обхватываю пальцами подбородок, приподнимаю ее голову. Нависаю, вглядываясь в блестящие в темноте глаза. На самом дне я замечаю стекло, и никакая темнота не помешает мне видеть эту женщину. Но я хочу видеть ее насквозь. Всю. Целиком и полностью.

— Ты расскажешь мне все, что хранится в твоей красивой головушке, — хрипло выдыхаю ей в губы, чувствуя, сорвавшуюся с них ядовитую усмешку.

Прикрываю глаза, потому что эта усмешка целует меня прямо в член. И только это выбивает меня из равновесия — я позволяю стерве упереться мне ладонями в грудь и оттеснить.

— Губу закатай, Гораев. То, что ты меня разочек трахнул, не дает тебе никаких привилегий.

М-м-м, яд. Он мне заходит: сейчас я получил в свое распоряжение стервочку, от которой меня разрывает в экстазе. На которую я подсел. И это охуенное ощущение разбрасывает искры под кожей.

Когда Элли уходит вперед меня в самую глубь темноты, будто знает дорогу, я настигаю ее, чтобы стать проводником туда, где она не сможет сбежать от меня, где дом и снег погребут нас, укроют от раздражающего мира хотя бы на одну ночь.

Глухой стук высоких каблуков по деревянным ступеням распаляет нервные окончания предвкушением.

Открыв дверь, я пропускаю ее вглубь дома, все еще держась позади, создавая для нее иллюзию, будто она делает шаги без моей помощи.

Но я вынужден оставить ее одну, чтобы включить электричество. Рубильник в подвале, я спускаюсь туда, слыша неуверенный стук каблуков над головой.

Характерный щелчок — и в подвале, мерцая, постепенно разгорается лампа, освещая пространство нездоровым желтым светом.

Вытаскиваю бутылки — виски и вино — из ромбовидных полок, в два шага преодолеваю лестницу обратно. В жилой части дома свет горит ярче, раздражает. Нахмурившись, щелкаю по тумблеру, снижаю яркость до комфортной.

Настигаю замершую посреди коридора Элли, не трогаю, позволяю ей самой осмотреть пространство, отмерзнуть после темноты. Это неприятно, знаю. В темноте проще.