Срываю горло криком, отбиваюсь, но хватка вдруг исчезает, я падаю в мокрый снег и грязь, резко оглядываюсь вокруг — никого нет, тогда я снова смотрю на машину: пламя добралось до бампера и начинает переползать на капот злыми алыми языками.

— Нет!

Бросаюсь обратно к салону и слышу стон Паши… Живой!

Протискиваюсь, хватаю его за руку и тяну на себя из последних сил, ору и тащу… Пожалуйста, господи, приди в себя, Паша!

— Полянский! — кричу так громко, как только могу. — Сейчас же! Мы сгорим!

Я реву, гарь и дым пробираются в нос и рот, кашель душит, глаза слезятся, но я не отпущу… нет…

Откуда-то появляется помощь, меня опять оттаскивают, а я не разобравшись ору и отбиваюсь, пока не слышу успокаивающее:

— Тише-тише, все хорошо…

— Надя, скорую!

— Звоню!

Взгляд мечется по собравшимся людям, один осматривает меня, женщина звонит по телефону, двое с трудом вытаскивают Пашу, падают, но быстро поднимаются и принимаются сбивать с его одежды огонь…

И тут я вижу, что он весь в крови.

Господи…

Я закрываю лицо ладонями и, потеряв последние крупицы самообладания, реву навзрыд, позволяя меня успокаивать незнакомому мужчине. Не все они твари… Я забываю об этом.

46

Я сижу в палате после осмотра, ничего не соображая. Сколько я уже здесь нахожусь? Не знаю. В голове плотный туман. Эхом плавают слова врача: я отделалась легким сотрясением и ссадинами, в отличие от моего мужа. Паша в коме. Дальше я ничего не слышала. И не слышу до сих пор.

Медсестра приносит мне таблетки, выпиваю как робот, где-то ноет и болит, но я в таком состоянии, что не понимаю — где, будто вся я целиком онемевшая от боли. Мне делают укол и что-то говорят, но я не реагирую, тогда меня просто кладут на кушетку, картинка перед глазами начинает плыть, и я прикрываю веки.

Погружаюсь в темноту, вижу Пашу, обгорелого, всего в крови, и пытаюсь распахнуть глаза, но темнота затягивает, и я больше не могу из нее выбраться. Но очень хочу… Это не сон, это пытка из обрывистых кадров с машиной, огнем, Пашей, мужским силуэтом и скрежещущих звуков.

Я варюсь в этом без конца и края, как на зажеванной пластинке. Мне плохо, кружится голова, я хочу остановить расплывающуюся карусель из коротких видео перед глазами. И когда наконец просыпаюсь, чувствую себя пережеванной и выплюнутой и совершенно не отдохнувшей после приснившихся кошмаров. Кажется, даже туман в голове стал гуще. Поэтому я не сразу вспоминаю, где я и почему здесь…

Паша! Господи… Это не кошмар! Я в больнице… Тело ломит и болит, словно сплошной синяк, но я подрываюсь на кушетке, заставляя боль отойти на второй план. Я должна узнать, что с Пашей. Будто в пьяном дурмане, босая выхожу из палаты, заторможено осматриваю себя: на мне больничный халат, я не помню, как надевала его.

Врача нигде нет, медсестра просит подождать, не отвечая ни на один из моих вопросов: она не знает о состоянии моего мужа, и я понятия не имею, какие у него шансы, выживет ли он и, если да, не останется ли овощем.

— Девушка, вернитесь в палату, вам нужен отдых, — пытается достучаться до меня медсестра, но я в полнейшем коматозе сажусь в коридоре недалеко от сестринского поста.

Хочу уйти отсюда, здесь на меня все давит… Домой, хочу домой, вот только уйти без Паши не могу… Не хочу сейчас оставаться одна, а что если… Зажмуриваюсь и закрываю лицо ладонями, задевая пальцем пластырь на лбу, дышу часто и шумно.

Не «если». Хватит. Нужно просто дождаться врача.

— Девушка, вам плохо? — где-то поблизости звучит голос все той же медсестры. Тяжело сглатываю, но горло будто набито осколками. Отрываю ладони от лица и медленно качаю головой, вцепившись в холодный край скамейки.

— Нет, все нормально. Спасибо. Если мне будет нужна помощь, я сообщу.

Я не смотрю на нее, но, судя по тому, что медсестра продолжает стоять рядом, она сомневается в моих словах, и все же уходит обратно на пост. Хорошо. Меня начинает уже раздражать ее настойчивость.

Двери в отделение распахиваются, и в длинный коридор врывается женский возглас. Не сразу узнаю, кому он принадлежит, и фокусирую зрение на приближающихся ко мне родителях Паши.

— Ты не поедешь с этой мерзавкой! — шипит мать Полянского, едва поспевающая за мужем. — Ты видел, что она сделала с нашим мальчиком?! Это случилось из-за нее! Стерва хочет прибрать все к своим ручонкам!

Но Евгений Викторович продолжает идти вперед, пока не замечает меня, ссутуленную на металлической скамейке.

Зоя Леонидовна тоже упирается взглядом в мою фигуру, и вмиг ее глаза сужаются в презрительные щелочки. Она бросается ко мне, обгоняя своего мужа на своих коротеньких ножках, скрытых под вязаной юбкой.

— Ты-ы-ы, — шипит она мстительно, тыча в меня пальцем с массивным перстнем. — Даже не рассчитывай, что получишь хоть сраную копейку! Ты никто! Я сделаю все, чтобы твоего имени не было ни в одном завещании! Я сотру тебя с лица земли! — Ее лицо кривится от ярости. — Если только ты рискнешь…

— Твой сын еще жив, — жестко обрывает Евгений Викторович и резко оттесняет жену, чтобы взять меня под руку и поднять на ноги. — Эльвира, идем. Я отвезу тебя домой.