— Как я рада всех вас видеть, — сказала она. — Мы собрались, чтобы вкусно поесть, побыть среди добрых друзей и помолиться о мире. О мире во всём мире, в нашей общине, в наших семьях, в наших сердцах. Мы молимся молча, каждый своими словами, каждый своему Богу. Одни, возможно, верят, что Бог слышит наши молитвы, другие — нет. Но каждый из нас слышит собственную молитву. И каждый может жить, следуя своей молитве о мире. Мы можем жить, руководствуясь представлением о мире, о котором молимся.

Она помолчала, склонив голову, и спросила: — Как вы думаете, что лучше всего помогает приблизить мир, о котором мы молимся?

Гурни понял, что слушатели привыкли к таким вопросам: несколько человек ответили сразу.

— Соблюдать заповеди.

— Следовать золотому правилу.

— Доброта.

Парр с улыбкой кивнула. — Доброта. Моему нехитрому уму это понятно. Я могу представить себя доброй к другим. А вот вопрос посложнее. Какое качество должно быть у человека, чтобы ему хотелось делать добро другим?

И снова ответы последовали без дополнительных уговоров.

— Интерес к жизни других людей.

— Щедрость.

— Вера в то, что все мы связаны друг с другом.

Парр кивнула, улыбаясь. — Всё хорошие ответы. И между ними есть нечто общее. Сострадание. Теперь последний вопрос. Что противоположно состраданию?

На этот раз отвечали не так быстро.

— Холодность.

— Алчность.

— Зло.

Глаза Парр загорелись. — Да. Зло. Враг всего, что нас связывает. Наркотик зла — власть. Зло стремится подчинять. Зло жаждет мести. Зло пожирает душу.

Она говорила с такой сдержанной силой, что никто не шевельнулся и не издал ни звука.

— Молитесь о мире. Молитесь о сострадании.

Её слова усмирили собравшихся. Больше Гурни не слышал разговоров о вражде в Гладстоне. Когда все доели клубничное пирожное, гости понемногу потянулись к стоянке, обмениваясь смущёнными улыбками и тихими пожеланиями спокойной ночи. Молли жестом пригласила Гурни к одному из опустевших столов, и они сели друг напротив друга.

— Я обдумала ситуацию, которую вы описали по телефону, и варианты действий, которые вы рассматриваете, — сказала она.

По её лицу ничего нельзя было прочесть, а в голосе не слышалось эмоций. И всё же в этой внешней беспристрастности ему почудился оттенок неодобрения.

— Я понимаю, что мой план мало похож на стремление к миру, — сказал он. — Но зачастую единственный способ избавиться от мины — взорвать её.

— Вы спрашиваете у меня совета, какую уловку лучше придумать, чтобы заставить убийцу попытаться вас убить?

— Чтобы вынудить его обнаружить себя, и тогда я смогу его обезвредить.

— Как вы думаете, чего он хочет?

— Полагаю, выйти сухим из воды после всего, что сделал.

— А что именно он сделал?

Прежде чем Гурни успел начать перечислять преступления, она добавила: — Я имею в виду, чего он пытается добиться?

— Я слишком мало знаю, чтобы ответить. Я даже не знаю, кто преступник — он, она или они. Не знаю, все ли жертвы были одинаково важны для убийцы или некоторые понадобились лишь для отвода глаз. Не знаю, были ли три женщины главными жертвами, а Ранзак — козлом отпущения, или главной целью был Ранзак, а женщин пришлось сначала устранить по неизвестным причинам. Мне кажется, что Агату Столц убили, чтобы скрыть личность покупателя гроба, но даже в этом не уверен. Вполне возможно, у неё была какая-то другая связь с Ранзаком, или с тремя женщинами, или с убийцей.

— Не знаю, имеет ли это какое-то значение, — сказала Молли, — но Агата работала в лагере.

— Кем?

— Кажется, поваром.

— Интересно.

— Я бы не стала придавать этому слишком большое значение. Половина жителей Гладстона так или иначе была связана с лагерем.

— И всё-таки…

— Вы можете многого не знать об убийствах, но в одном можете быть уверены. Ненависть, которая за ними стояла, была необычайно сильной. По-настоящему пугающей. — Молли скрестила руки на груди, словно от самой темы ей вдруг стало холодно.

— Вы можете подсказать, как использовать это в разговоре, который я позволю убийце подслушать?

— Нет. — Она ответила так резко, что отказ прозвучал почти как выговор. — Но кое-что о ненависти мне известно. Я много её повидала за те годы, когда служила капелланом в исправительном учреждении. Кстати, называть тюрьму «исправительным учреждением» — всё равно что именовать электрический стул разновидностью электрошоковой терапии.

Гурни с горечью сознавал, что в тюрьмах почти никого не «исправляют», зато многое делают только хуже. Люди, попадавшие туда мелкими правонарушителями, выходили закоренелыми преступниками. Поразительно большую долю заключённых составляли люди с психическими заболеваниями. Практически никто из них не получал лечения. А реальная власть в тюрьмах часто принадлежала не начальникам или надзирателям, а жестоким бандам, которые якобы находились под их контролем.