Молли продолжила: — Я расскажу вам, что знаю о ненависти. Она рождается, когда человек лишается своего места в мире или в представлении окружающих о нём. Это может произойти из-за отвержения, исключения из круга своих, неуважения. Последняя обида может показаться пустяком, пока не подсчитаешь, сколько убийств она порождает, сколько чудовищ создаёт. Чудовищ, которые больше всего на свете мечтают поквитаться со своими мучителями. Чудовищ, жаждущих упоения, которое, как им кажется, принесёт месть.

— Упоение, — повторил Гурни. — Это слово напомнило мне героя Джеймса Кэгни, который стоит на вершине огромного газового резервуара и кричит: «Я сделал это, мама! Я на вершине мира!»

Губы Молли тронула мимолётная печальная улыбка. — Насколько я помню, резервуар взрывается, психопата разрывает на куски, а силы добра торжествуют. К сожалению, в жизни столкновения с психопатами редко заканчиваются так гладко.

ГЛАВА 63

В жизни столкновения с психопатами редко заканчиваются так гладко.

Ночью, ближе к рассвету, Гурни лежал без сна в своей постели в «Трёхцветном коте» и не мог не признать справедливости слов Молли.

Человек, за которым он охотился, организовал три безупречных похищения и, если самоубийство Ранзака было инсценировкой, пять убийств, не оставив ни единой зацепки, которая позволила бы установить его личность. И даже если Молли права насчёт ненависти как движущей силы, её объяснение причин этой ненависти было слишком общим, чтобы указать на кого-то конкретного.

У Гурни были веские основания сомневаться в поспешном заключении местной полиции, будто Ранзак совершил убийства, а потом покончил с собой. Но он вынужден был признать: доказательств, указывающих на кого-то другого, тоже не было. Если убийцей был не Ранзак, значит, это был либо гений, либо призрак.

Вызывать на поединок умного, дотошного и безжалостного убийцу казалось безумием. А то, что Гурни узнал на ужине в пожарной части о связи Агаты Столц с лагерем и Харлана Стоуна с Оливией Ранзак, лишь добавляло путаницы.

Незадолго до рассвета он провалился в тревожный сон, где ему явился Фрэнки Даласио с крысиной физиономией и снова и снова в размеренном ритме повторялась фраза, как это бывает в кошмарах и лихорадочном бреду: «Вверх ногами и задом наперёд, вверх ногами и задом наперёд, вверх ногами и задом наперёд…»

Во сне этот рефрен казался глубокой истиной, ответом на все вопросы. Но наяву, когда в окно лился солнечный свет, в воздухе пахло свежим кофе, а он снова мыслил логично, слова скорее озадачивали его, чем что-либо объясняли.

И всё-таки…

Можно в качестве мысленного упражнения на минуту предположить, что всё, что произошло в Гладстоне, было полной противоположностью тому, чем казалось. На первый взгляд — фантастическая мысль, но некоторые примеры делали её правдоподобной. «Самоубийство» Ранзака почти наверняка было убийством. Если так, значит, следы ДНК и отпечатки пальцев, связывавшие его с убийствами, тела жертв которых обнаружили в гробах на территории лагеря, были подброшены.

Допустим, подумал Гурни, что все попытки, которые на первый взгляд должны были отпугнуть его от расследования, включая нападение на альпаку, на самом деле преследовали другую цель. Допустим, кто-то знал, что они лишь укрепят его решимость. Но в этом, похоже, вовсе не было смысла. Альпаку наверняка зарезал убийца, однако с какой стати ему хотелось, чтобы Гурни взялся за дело ещё упорнее?

Допустим, настойчивые заявления Оливии, что её мужа убили, и попытка нанять Гурни, чтобы он это доказал, были не более чем дерзким блефом, призванным скрыть, что она сама убила мужа — или уговорила Харлана Стоуна сделать это?

Допустим, жуткие подробности убийств с гробами, вызывавшие в воображении образ патологического садиста, лишь отвлекали внимание от более прагматичного мотива?

А что, если, вопреки всем прежним предположениям, три женщины были вовсе не невинными жертвами, а виновными, которых настиг справедливый мститель?

Перебирая всё, в чём он мог ошибаться, включая основополагающее предположение, что все события связаны между собой, а не представляют собой случайное совпадение нескольких независимых преступлений, Гурни понял, что по-прежнему зажат между молотом и наковальней. Но бездействовать он не мог: это означало бы молчаливо поддержать официальный вердикт, который с каждым днём всё прочнее закреплялся бы в общественном сознании.

Значит, нужно что-то предпринять. И чем скорее, тем лучше.

Он позавтракал овсянкой с изюмом и выпил большую кружку самого крепкого кофе Клейборна, надеясь, что кофеин даст его мозгу столь необходимую встряску.

Встряска действительно последовала, но вовсе не от кофе. Когда он доедал овсянку, из вестибюля донеслись приглушённые голоса. Люди разговаривали так, будто спорили о чём-то. Через несколько мгновений в столовую вошёл Клейборн, а следом за ним — полноватые мужчина и женщина средних лет.

Клейборн выглядел смущённым и держался заметно в стороне от своих спутников.