Гурни отнёс тарелку к столу, за которым, судя по всему, разговаривали оживлённее всего, и занял последнее свободное место. Он старался ни с кем не встречаться глазами, чтобы не пришлось представляться и становиться либо мишенью для расспросов, либо причиной неловкого молчания. Он занялся свининой с картофелем и прислушался.

Первый разговор, который он услышал, вели мужчина через два стула справа и его сосед по диагонали. У обоих были изборождённые морщинами, обветренные лица людей, привыкших много и тяжело работать под открытым небом. Спорили они с лёгким раздражением.

— Он бы ни за что такого не сделал.

— Так ведь доказательство в том, что он это сделал. Факты есть факты.

— Да нет никаких доказательств. Как можно доказать, что он сделал то, на что по самой своей природе не способен?

— А у меня вопрос получше. Как он мог быть по своей природе неспособен сделать то, что сделал?

Вмешался женский голос: — Картер, ради всего святого!

Другая женщина, сидевшая дальше по столу, спросила: — Кто-нибудь видел Жоржетту?

Отозвался мужчина: — Разве не она толкла картошку?

— А мне казалось, картошкой занимался Ральф.

Подала голос ещё одна женщина: — У Ральфа двойная грыжа. Старый дурак и после первой грыжи пытался таскать камни к той стене у амбара.

Мужчина через два места от Гурни мрачно заметил: — Некоторую работу всё равно надо делать.

Женщина огрызнулась: — Да никуда бы эта чёртова стена не делась.

Раздражённые голоса смолкли, и наступившую тишину нарушил кто-то с дальнего конца стола: — А Тайсона никто не видел?

Кто-то посередине ответил: — Не впервой ему исчезать. Может, опять гостит в местной кутузке — как после того безобразия у «Трёхцветного кота».

Мужчина через два стула от Гурни сказал: — Гладстон теперь совсем другой.

За столом закивали, согласно загудели и стали поддакивать.

— Всё началось после одиннадцатого сентября.

— Понаехали из города.

— Большие деньги. Огромные дома. Как те страшилища в районе Харпер-Хилл.

— И люди теперь другие.

— Машины навороченные. И идеи новомодные.

— Денег больше, чем ума.

— Всё дело в отношении. У Дона Ранзака тоже были деньги. Но он в Гладстоне родился и вырос.

Упоминание Ранзака вызвало несколько одобрительных возгласов и несколько совсем иных.

Возникшую паузу нарушил мужчина с другого конца стола: — Так что скажете? Самоубийство? Или что-то другое?

— Сначала нам говорят одно, потом совсем другое.

— Не верится мне. Не такой он был человек.

— В каждом есть что-то, чего никто не знает. Помните Кайли Дженнингс?

— Господи, Картер, давай не будем об этом. Не за ужином.

— Я только хочу сказать: когда женщина, которую ты знаешь всю жизнь, в свой шестидесятый день рождения объявляет, что на самом деле она мужчина, что, скажите на милость, ты вообще можешь знать о людях?

За столом вновь воцарилось молчание. Его нарушил мужчина через два места от Гурни.

— Нынче преступность не та, что в нашем детстве. Тогда разве что окно иногда разобьют. Да пару розыгрышей устроят.

Женщина, сидевшая дальше по столу, впервые вступила в разговор: — Тогда всё было ясно. Если что-то случалось, мы об этом знали.

Сидевшая напротив неё женщина энергично закивала: — Франсин попала в самую точку. У нас в городе массовые убийства, а ясности никакой. Сегодня одно, завтра другое.

Послышался ещё один голос: — Кому теперь верить? Да почти никому. Знаете, кого мне не хватает? Флойда Парра.

За столом откликнулись сразу несколько человек:

— Хороший был человек.

— А теперь его место занимает этот парнишка Уилмот.

— Но он же подал в отставку, разве нет?

— Вступит в силу, как только совет решит, кем его заменить.

— Вот вам и пример. Что совет собирается делать? Никакой ясности.

— А я голосовал за Дона Ранзака, несмотря на всю эту историю с самоубийством. А в убийствах, я уверен, Дон не участвовал.

— Друзья, давайте не нарушать наши правила. Никакой политики. Я прав?

— Я всего лишь сказал, за кого голосовал.

Кто-то за столом, кого Гурни не видел, с очевидным намерением сменить тему вмешался: — Тут Диксон спрашивал про Тайсона, а я вот подумал, что сейчас с Харланом Стоуном. Слышал, у Оливии там, на озере, новые охранники. Никто не знает, как у Харлана дела?

Женщина за соседним столом развернулась на стуле. Она заговорила нарочито многозначительным тоном: — Ходят слухи, что Харлан пошёл на повышение.

— Повышение? На какую должность?

— Ну, это Оливии знать, а нам остаётся только гадать.

— Оливия и Харлан? Вот это да!

— Всего лишь слух, — добавила женщина тоном, не оставлявшим сомнений, что она думает иначе.

Гурни увидел, как Молли Парр подошла к кафедре в передней части зала. На стене висел сине-золотой транспарант с надписью «Молитва о мире», выведенной рукописными буквами.

Она сняла фартук. В клетчатой фланелевой рубашке и джинсах она скорее походила на работницу фермы, чем на священнослужителя или психотерапевта. Её тёплый взгляд переходил от одного стола к другому.