Он уже собирался проверить, дома ли она, когда заметил Мадлен в одной из её ярко-розовых футболок. Она шла по скошенной дорожке между верхним пастбищем и лесом. Вместо того чтобы ждать дома, пока она обойдёт пастбище, Гурни направился по пересекающей дорожке к двум креслам «адирондак» на вершине холма. Он рассчитывал оказаться там примерно одновременно с ней.

Он рассчитал верно. Они встретились у кресел, долго обнимались, а затем Мадлен ответила на вопрос, который он ещё не успел задать.

— Просто захотелось домой. Может, здесь не настолько безопасно, как в Нью-Джерси, но у меня есть ружьё, и я умею им пользоваться. С сестрой было хорошо, но на самом деле я хотела быть здесь. Моё место — здесь.

Его захлестнули противоречивые чувства: тревога и сочувствие смешались так, что он не нашёл слов. Ведь сам он вернулся по той же причине.

— Не волнуйся, — добавила она. — Я смогу за себя постоять.

Он придвинул большие деревянные кресла поближе друг к другу, и они уселись лицом к холмам, где рощицы поздней черёмухи чередовались с лугами, покрытыми полевыми цветами. На пастбище, спускавшемся к их дому, цвели голубянки — крошечные четырёхлепестковые цветки, каждую весну появлявшиеся здесь в изобилии.

— Пойдём, — немного погодя сказала Мадлен. — Прогуляйся со мной.

Они прошли совсем немного, когда она замерла перед покрытой мхом каменной плитой у края тропы. — Боже мой, какой удивительный оттенок зелёного!

Гурни кивнул. В природе хватало красок, одни ярче других, но лишь немногие вызывали у него сильные чувства. Конечно, голубое небо ему нравилось больше серого, а красный цвет он не любил — возможно, потому, что тот напоминал о крови, которой он повидал слишком много. И он ни разу не купил себе ни рубашки песочного цвета, ни коричневого пиджака. Вот и всё, что он мог сказать о своём отношении к цветам. Может, ему чего-то недоставало, раз реакции Мадлен настолько отличались от его собственных?

— Знаешь, — сказала она с удивительной уместностью, когда они всё ещё смотрели на изумрудный мох, — мы замечаем то, что для нас важно. Всё остальное кажется помехой. — В её голосе было столько мягкости и душевной близости, что слова не прозвучали упрёком. Она взяла его за руку, и они неторопливо пошли дальше.

Когда они спускались по пологому склону к дому, Мадлен предложила свернуть на другую тропинку, ведущую к полю к западу от дома. Оттуда можно было любоваться великолепными закатами.

Там же они похоронили альпаку. Подойдя к могиле, отмеченной выбранной ими вместе плитой из голубого камня, они долго молча стояли, не разжимая рук.

В глазах Мадлен стояли слёзы. Она открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но с губ сорвался лишь дрожащий вздох. Для Гурни он выразил больше горя, чем любые слова.

По дороге к дому она сжимала его руку почти до боли.

Весь вечер Мадлен продолжала молчать, и Гурни становилось всё яснее: нападение на альпаку, это беззащитное, безобидное животное, пробудило страшный отголосок ещё более глубокого горя — гибели их четырёхлетнего сына двадцать лет назад под колёсами машины, водитель которой скрылся. Преступление так и не раскрыли. Дело об убийстве, которое он не сумел довести до конца.

В ту ночь ему приснился — кажется, уже в двадцатый раз — сон, который он называл «сном о Дэнни». Странное, сжатое повторение того, что случилось на самом деле.

Они идут на детскую площадку солнечным днём.

Дэнни шагает впереди.

Идёт за голубем по тротуару.

Сам он присутствует здесь лишь отчасти.

Обдумывает неожиданный поворот в деле об убийстве, над которым работает.

Отвлекается на блестящую мысль, возможную разгадку.

Голубь сходит с тротуара на проезжую часть.

Дэнни следует за ним.

Тошнотворный удар, от которого замирает сердце.

Тельце Дэнни подбрасывает в воздух, оно падает на асфальт, катится.

Катится.

Красный БМВ уносится прочь.

С визгом шин заворачивает за угол.

Исчезает.

Гурни проснулся, охваченный той же мучительной скорбью, какую этот сон приносил всегда. Уже два десятилетия кошмар нападал на него с непредсказуемыми промежутками. Всё, мгновение за мгновением, происходило одинаково, в точности как он помнил. И страшная боль в сердце ничуть не ослабевала. Вся его жизнь словно сводилась к памяти и раскаянию, к своей несостоятельности как отца, мужа и детектива.

Едва забрезжил рассвет, он встал, оделся в полутьме и тихо вышел из дома. От сырого холода его передёрнуло. Он подумал, не заняться ли чем-нибудь полезным — наполнить кормушки для птиц, разжечь огонь в печке, — но ничего не сделал.

— Дэвид?

Он обернулся. Мадлен стояла в открытой боковой двери и тревожно смотрела на него.

— Холодно, — сказала она. — Ты в порядке?

— Не спалось. Вышел подышать.

— Принести тебе свитер?

— Нет. Я… Мне лучше зайти.

Он пошёл за ней через прихожую в большую кухню фермерского дома. Дверца дровяной печки была открыта, словно Мадлен собиралась подложить дров, но вместо этого пошла его искать. Она указала на печку.

— Хорошо бы в такое утро развести огонь.