Небо уже темное, когда он прибывает. Его гулкий голос разносится по лагерю, словно гром. Все мужчины вытягиваются по стойке смирно. Маг воды выходит из палатки с широко раскрытыми глазами и дрожащими руками. Она должна бы выглядеть облегченной — счастливой, увидев отца после стольких месяцев разлуки. Но вместо этого выглядит перепуганной.

Во мне вспыхивает острое желание утешить ее, и я стискиваю зубы, пытаясь его подавить. Я чертов идиот.

Тормик появляется в поле зрения. На нем синие одежды, а в осанке — та же царственная надменность, которую мой отец носит всю жизнь. Я жду, что он первым делом отыщет взглядом дочь, но он даже не удостаивает ее взглядом.

Я продолжаю следить за ее лицом и вижу, как оно искажается от отчаяния, когда она понимает: отец приехал не за ней. Мои руки сжимаются в кулаки, хотя как минимум четыре пальца сломаны.

Тормик поднимается на платформу, но я отказываюсь на него смотреть.

Он напрягается. Даже скованный железом, я уверен: его энергетический след дрожит от ярости.

Короли не любят, когда их игнорируют.

Он прослеживает направление моего взгляда и смотрит на дочь. Я знаю, он ее видит. Она стоит там, дрожа и не зная, что делать. И все же этот проклятый человек не обращает на нее внимания. Не произносит ни слова в приветствие. После месяцев вдали от дома. После всего, что ей, возможно, пришлось пережить.

Хруст.

Моя голова резко отбрасывается в сторону, когда он бьет меня тыльной стороной ладони.

Меня пронзает острая боль, каждый вдох превращается в рваный, режущий хрип. Сегодня один здоровенный воин так сокрушительно ударил меня по ребрам, что с тех пор каждый вдох дается с трудом.

— Здравствуй, тесть, — кое-как хриплю я.

Тормик презрительно усмехается и стискивает узловатой рукой мою распухшую челюсть.

— Ты сдохнешь в этом лагере, арбинжское отродье. Клянусь Приливами.

Из меня вырывается надломленный смех, и я наслаждаюсь тем, как напрягаются его плечи.

— Поглумишься надо мной позже, Тормик. Я никуда не денусь. Но хотя бы притворись хорошим отцом и сначала поприветствуй дочь

Мои слова производят желаемый эффект. Он вскипает, а затем с такой силой дает мне пощечину, что зубы стучат у меня во рту. Его одежды шелестят, когда он спускается по ступеням и направляется к палатке Сорки. Маг воды следует за ним, сложив руки перед собой, как и подобает послушной дочери.



Хруст!

Два одинаковых звука раскалывают тишину — каждый доносится с противоположной стороны лагеря, — но я не в силах открыть глаза. Усталость налегает на тело. Каждый вдох требует титанических усилий.

Раздаются приглушенные шепотки, затем — шарканье сапог: двое стражников, стоящих по бокам от меня, спускаются с платформы и уходят в неизвестном направлении.

Ночь снова погружается в тишину.

Спать сидя становится все легче. Для избитого тела это плохой знак, но я все равно не могу не радоваться такой малости. Я почти проваливаюсь в сон, когда…

Я чувствую ее. Даже толстое железо подавляет мою силу, я все равно узнаю ее запах морозца и зимней розы где угодно.

Глаза распахиваются — точнее, один из них.

Она замирает на ступенях платформы, широко распахнув глаза, словно испуганная лань.

Я едва не усмехаюсь. Даже сейчас она продолжает играть свою роль.

— Пришла поглумиться? — хриплю я.

Голос звучит так, будто горло изнутри выскребли битым стеклом. Глупо, но я надеюсь, что этот хрип заденет ее совесть.

Она неуверенно поднимается на платформу. Несколько мгновений просто смотрит на меня, и ее мучительный голубой взгляд скользит по избитому лицу и изуродованному телу. Я вздрагиваю, когда ее руки касаются меня — мягко и осторожно ложатся на грудь.

Я ощущаю, как ее сила течет через меня, когда она закрывает глаза. Она не исцеляет, а лишь оценивает мое состояние.

Зачем?

У нее дрожит подбородок, и я заставляю себя смотреть на подвеску-слезинку у ее горла — точную копию помолвочного кольца, обжигающего мой карман. Того самого кольца, которое блеснуло в свете факелов, пока ее рука сжимала плечо капитана, а она тонула в его поцелуе.

Маг воды вливает в меня прохладную целительную силу, и с каждой секундой боль в груди ослабевает.

В ее глазах мерцают слезы, челюсть сжата от решимости.

Почему? Пусть Приливы ее проклянут, почему?

Что она замышляет теперь? И для кого эти слезы? Возможно, находиться рядом с убийцей своего любовника для нее мучительно.

— Зачем ты мне помогаешь? — сквозь зубы выдавливаю я. Каждое слово отдается в легких острым порезом. — Чтобы продлить мои страдания?

Она не отвечает.

Вместо этого сосредотачивается на исцелении внутренних повреждений. Маг воды не трогает синяки, порезы и глубокие раны на поверхности кожи — должно быть, она не хочет, чтобы кто-нибудь узнал, что именно она меня исцелила.

— Зачем?

На этот раз слово не причиняет боли.

Я ненавижу ее за это.

Она по-прежнему молчит.