— Для начала хотя бы своди меня на ужин, — хрипло произношу я с ухмылкой.

Он врезается локтем мне в горло, и каждый последующий приступ кашля отдается волнами боли в сломанных ребрах.

В левом кармане Шрамогубый находит ожерелье мага воды. Я стискиваю зубы, увидев его в руке воина, прежде чем тот передает украшение генералу.

Тело ломит от боли, но я готов вырвать ему горло зубами, когда он принимается за второй карман. Горячее дыхание опаляет мне лицо, пока его пальцы шарят внутри. Я рычу ему прямо в лицо, а он, мать его, хихикает.

Он запускает руку глубже. Еще несколько секунд — и он найдет помолвочное кольцо Майи… мага воды.

Я с силой врезаюсь лбом ему в нос. Раздается громкий хруст. Здоровяк отшатывается, красочно ругаясь и зажимая рукой хлещущую кровь.

— Гребаный ублюдок, — выплевывает он.

Его напарник наступает сбоку мне на лодыжку. Раздается хруст раздробленной кости, и боль вспыхивает во всем теле, но оно того стоит. Воин плюет мне под ноги, затем спускается с платформы вместе с Соркой и вторым громилой.

Я делаю вид, будто не понимаю, почему не смог вынести мысли о потере ее кольца.



Ледяная вода плещется мне на голову и грудь, вырывая из беспокойного сна. Плечи ноют; они провисают под тяжестью тела, зажатого между цепями — в таком положении мне удавалось забыться сном от силы минут на тридцать. Не обращая внимания на хмурых мужчин передо мной, я перевожу затуманенный взгляд на шатер повелителя воды. У входа в палатку из бежевой ткани дежурят восемь стражников, но полог плотно задернут.

Избиение начинается заново. Бьют другие люди, вымещая иную злобу. Может, я убил кого-то из их близких — отца, брата, друга. Жену.

Я не отвожу взгляда от шатра.

Я не сдаюсь, даже когда кровь, заливающая глаза, мешает видеть.

Даже когда едва могу удержать голову прямо.

Я продолжаю смотреть на шатер, словно надеясь разглядеть сквозь ткань женщину, потерявшую сознание. Прошли уже сутки. Сколько же корня валерианы она приняла?

К помосту неспешно подходит новый воин. Я скалюсь на него — он загораживает мне обзор. Мужчина взмахивает рукой, и из большого корыта позади помоста поднимается струя воды. Он закручивает ее в воздухе, превращая в сотню тончайших, словно волоски, струек, сверкающих на солнце, как бриллианты.

Это зрелище показалось бы мне прекрасным, если бы не леденящий ужас, сжимающий внутренности.

На губах воина играет холодная усмешка; он направляет воду на мое тело, покрывая каждый открытый участок кожи сияющей, словно вторая кожа, влагой.

А затем замораживает ее.



Я кричал.

Кричал, пока голос не охрип, пока смех воинов не заглушил болезненный звук.

Кричал, пока сорванный голос не содрал горло до крови.

Агония. Это была настоящая агония, когда воин придавал воде форму крошечных, острых как бритва игл и загонял их под ногти.

Те же иглы впивались в шею и спускались по спине, насмехаясь над даром Мага истины, который меня подвел.

Те же иглы поползли к глазам, прежде чем генерал велел ему остановиться. Маг воды усмехается мне — его холодная улыбка обещает новые мучения.

Я обещаю ему смерть.

Солнце скрывается за деревьями, а маг воды все еще не просыпается. Другая женщина несколько раз выходила, чтобы тихо переговорить с Соркой или принять подносы с едой.

Тревога заполняет мои легкие.

Я ненавижу себя за это.



На следующее утро я уже не сплю, так что могу встретить ухмыляющегося воина свирепым взглядом, когда он все равно обливает меня ведром ледяной воды.

— Хочешь еще? — насмешливо цедит бородатый мужчина. — Арбинжский ублюдок.

Я бы ответил, но челюсть слишком сильно болит.

Краем глаза я замечаю, как воины выстраиваются у платформы. На их лицах ясно читается обещание новых расправ. Мышцы напрягаются в предвкушении. Первый мужчина развязно направляется ко мне, и на солнце поблескивает кинжал.

— Спорю, ему это нравится, — с мрачным смешком говорит он бородатому. — Наверняка даже возбуждает.

Я плюю ему в лицо.

Он вытирает плевок со щеки, и от злости его лицо искажается.

Медленно он проводит кинжалом по моей груди, оставляя ровную линию. Я стискиваю зубы, терпя боль, и резко дышу через нос. Лезвие блестит в его руке, покрытое моей кровью, пока он прорезает на груди еще одну глубокую линию. На этот раз мне не удается сдержать судорожный вдох, вырвавшийся от обжигающей боли. Когда он наносит третью линию, я сжимаю челюсти, отказываясь подарить ему удовольствие услышать еще хоть звук.

День тянется в мутном потоке боли и крови. Один воин сменяет другого, и каждый требует своей расплаты.

В палатке по-прежнему ничего не происходит. А если она никогда не проснется? Если она уже мертва, а женщина думает, что Майя просто спит…

Как бы я ни старался сдержаться, из горла вырывается болезненный крик.

— Я же говорил, что заставлю его визжать! Десять серебряных, придурки!