Сердце смягчается. В ее глазах наш брак — не навсегда. Не по-настоящему. Она видит в нем лишь политический инструмент, и я не могу ее винить. Не после того, как отец отправил ее сюда, а мой отец переписал сценарий ради собственных целей.

Я устало выдыхаю, легко целую ее в лоб и ухожу.

Подземелье ждет.



Я смываю кровь с рук, когда меня находит изможденный слуга и зовет в зал совета; там меня встречают отец и Фарамир с мрачными лицами.

— Что случилось?

— Нападение мятежников на базу Валрейз. Четыреста погибших с нашей стороны.

Я тихо, но смачно ругаюсь, опускаясь на стул напротив Фарамира.

— Нападений такого масштаба не было почти год, — говорит отец, сдвинув густые брови. Сегодня вечером на нем корона, и плечи его ссутулились под ее тяжестью.

— Время выбрано весьма… удачно, — тянет Фарамир.

В комнате воцаряется тишина; оба мужчины вопросительно смотрят на меня.

— Чего вы на меня уставились?

Фарамир насмешливо фыркает:

— Давай не будем ходить вокруг да около, брат. Майя сливает им информацию.

Я моргаю.

А затем во мне закипает ярость.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

Отец устало вздыхает — словно предвидел мою реакцию, но все равно разочарован.

— Время действительно выбрано странное, Зевейр, — говорит он будничным тоном, будто мы обсуждаем погоду, а не государственную измену моей жены.

— Хочется надеяться, — цежу я сквозь зубы, — что вы собрали доказательства, прежде чем выдвигать столь чудовищное обвинение. Как, во имя Небес, по-вашему, моя жена умудрялась передавать информацию Повстанцам? И с чего вы взяли, что она вообще с ними заодно? Она никогда не покидает дворец. Либо сидит в наших покоях, либо лечит в лазарете. — Хотя сегодня я застал ее одну в кладовой — но эту деталь я оставляю при себе. Майя говорила правду: она действительно хотела побыть одна.

Отец выглядит неуверенно. На лице Фарамира застыла презрительная ухмылка.

— Она не пишет писем. И ей они не приходят. — Мои руки сжимают подлокотники так, что дерево жалобно скрипит.

— И все же ты должен признать… — Внезапно гремит гром — громко и резко, — и Фарамир судорожно втягивает воздух.

— В следующий раз, когда решишь обвинить мою жену, убедись, что у тебя есть неопровержимые доказательства. Мятежники доставляют нам проблемы уже много лет. Похоже, тебе стоит напомнить: именно они стали главной причиной нашего союза с Тундрейном. А время, выбранное для этого нападения — просто совпадение.

Дождь начинает хлестать по окнам.

Я глубоко вдыхаю, сдерживая ярость, пока буря не разыгралась сильнее и не напугала мою жену.

— Хорошо, — тихо говорит отец. — Допустим, Майя невиновна. Но если ее отец заодно с Повстанцами, что ты предлагаешь делать?

— Есть ли тому доказательства?

— Хороший командир рассматривает все варианты. Мы позволили тундрейнцам разбить лагерь на нашей земле. Вполне возможно, что они вступили в сговор с мятежниками против нас.

К черту роль хорошего командира. Я хочу быть хорошим мужем.

— Маловероятно, что Тормик отправил бы к нам свою беззащитную дочь, а сам за нашей спиной стал бы сотрудничать с мятежниками. Это было бы глупостью с его стороны.

Отец холодно смотрит на меня, сложив пальцы под бородой и плотно сжав губы. Похоже, он готов оставить эту тему.

По крайней мере пока что.

Глава 36

Глава 36



Прошло два дня с тех пор, как я в последний раз видел Майю — не считая тех моментов, когда я наблюдал, как она спит в нашей постели, вернувшись измотанным за несколько часов до рассвета.

Три нападения за три дня. И все — на базы Арбинжа.

На Тундрейн нападений не было. По крайней мере, до нас такие сведения не доходили. Все время, пока я не спал, я проводил в зале совета: разрабатывал стратегии, подсчитывал ресурсы и пытался предугадать следующий ход Повстанцев.

Пытался убедить отца, что Майя к этому не причастна.

Хотя насчет Тундрейна я уже не уверен. Неужели Тормик и вправду мог предать Арбинж, пока его дочь живет за нашими стенами? Возможно, ему безразлично, если Майя пострадает в ходе ответного удара — в конце концов, он сам отправил ее сюда, чтобы она вышла замуж за Фарамира. Он никогда не утешал ее во время гроз — даже когда она была ребенком.

И он не прислал ей ни единого письма. Разочарование на лице Майи каждый раз, когда она набирается смелости и спрашивает меня об этом, вызывает у меня такую ​​ненависть к этому человеку, какой я и представить себе не мог.

— Я вернусь позже, — объявляю я присутствующим.

Дверь протестующе скрипит, но никто не возражает, хотя несколько советников многозначительно переглядываются. Фарамир даже не пытается скрыть, как демонстративно закатывает глаза.

Мне плевать.

Десять минут спустя я уже шагаю в лазарет.

Майя замирает, увидев меня; ее плечи напряжены, но я замечаю, как в ее взгляде мелькает тепло — и надежда.