На ее пальце сверкает кольцо, подаренное моим братом в знак помолвки; его темный блеск словно высасывает воздух из моих легких.

Отпускаю ее руку.

Она помолвлена ​​с моим братом. С чертовым Фарамиром. Осколки льда вонзаются мне в горло, пронзают сердце.

Я отстраняюсь; сердце бешено колотится о ребра.

— Думаю, к танцам ты готова.

Мы готовимся ко сну в тишине, но когда приходит время ложиться, я заставляю себя пройти мимо нее — к другому краю одеяла. ее взгляд прожигает мне затылок, но я не позволяю себе обернуться.

— Теперь достаточно тепло, чтобы спать раздельно. — Слова отдают на языке горечью пепла.

Она молчит. Между нами повисает тишина — такая долгая, что мне начинает казаться, будто она уснула.

— Твой брат хороший человек? — шепчет она, и слова разносятся в ночном воздухе.

В животе бурлит желчь, смешиваясь с острым чувством вины.

Мне стоит рассказать ей, что я сделал. Погасить тот слабый огонек чувств, что еще теплится в ней ко мне — каким бы слабым он ни был. Возможно, так будет проще.

— Нет, — выдавливаю я. — Но и я не лучше.

Ведь я убил твоих друзей.



На следующее утро я стараюсь не смотреть на нее без крайней необходимости. Не заговариваю с ней, если не нужно. Я — бесхребетный слизняк. Не могу выдержать ее пытливого взгляда.

Я — проклятый трус. Мне больно так отгораживаться от нее.

Но еще больнее от того, что она не спрашивает, что случилось.

Она знает. Она наверняка понимает, что я к ней чувствую. И, должно быть, решила, что нам лучше отдалиться друг от друга.

Мы существуем в таком режиме — в молчании и с обидой, — несколько дней, пока Майе это, похоже, не надоедает.

— Ты собираешься игнорировать меня всю оставшуюся дорогу? — требовательно спрашивает она, хмурясь.

В ответ я лишь тяжело вздыхаю.

— Послушай, тот вечер. Танец. Это…

Я ​​готовлюсь к тому, что она отмахнется, скажет, что это ничего не значило.

Но ее слова оказываются куда хуже.

— Мы ведь можем остаться друзьями? — Мои плечи напрягаются. — После свадьбы. Мы станем… семьей.

Я не хочу быть ее чертовым другом.

Или ее деверем.

К горлу подкатывает едкая желчь. Мне нужно признаться. Рассказать, что я натворил — может быть, эта глупая надежда в моей груди увянет под палящим жаром ее ненависти.

Она заслуживает знать правду о том, что я сделал. О том, кто я такой.

И она заслуживает услышать это от меня. Фарамир и мой отец и так знают достаточно о той ночи; если бы она узнала от них или сама сложила все воедино…

— Мне нужно кое-что сказать, — произношу я, не в силах встретиться с ней взглядом. — И ты возненавидишь меня за это.

— Смело с твоей стороны полагать, будто я уже не испытываю к тебе ненависти. — Она лучезарно улыбается, но это лишь разжигает пламя ненависти к самому себе, готовое сжечь меня дотла.

Я беру себя в руки. Если она будет презирать меня — так даже лучше. Тогда, может быть, мое идиотское сердце перестанет тосковать по невозможному будущему с ней.

— Твои друзья. Сура и Тумас. Я убил их.

Она медленно моргает, словно не в силах осознать услышанное. Ее губы приоткрываются от удивления. Или от желания выругаться на меня.

Затем ноги подкашиваются, и она падает на колени — глухой стук звучит как обвинение.

— Майя! — Я опускаюсь на колени перед ней. Она меня не слышит. И, кажется, не видит: взгляд пустой, плечи поникли под тяжестью горя.

Она так и стоит на коленях, словно в оцепенении; пальцы то сжимаются, то разжимаются. По ее лицу пробегает волна эмоций: неверие, ярость, отчаяние.

— Как? — наконец хрипло спрашивает она.

Я с трудом сглатываю ком в горле.

— Это было после битвы, в которой погиб Лев. Я оставался рядом с ним, пока он не умер, и… Майя, это сломало меня. Я никогда не чувствовал такой ярости. И больше не чувствовал, пока…

Пока стрела не пронзила ей бок.

Я делаю дрожащий вдох.

Я… я пошел один. Последовал за тем батальоном до лагеря. И уничтожил его.

Из ее горла вырывается сдавленный всхлип.

— Ты убил их так же, как тех Повстанцев? — шепчет она, и голос ее дрожит.

— Некоторых. — Голос звучит глухо. — Но я не мог призвать столько силы для всех. Я обрушил молнии. — Я со стыдом отвожу взгляд. — Мне до сих пор иногда снится та ночь. Крики. Запах.

Она делает глубокий, судорожный вдох; в ее синих глазах блестят слезы.

— Ты жалел об этом?

Так хочется солгать — сказать, что я сразу пожалел, что возненавидел себя за это. Но правда в том, что я ничего не чувствовал.

И до сих пор не чувствую. Или, по крайней мере, не чувствовал, пока не встретил ее.

— Немного. Но по-настоящему начал, когда ты сказала, что там были твои друзья. Теперь я каждой частицей своей сломленной души желаю, чтобы можно было вернуть все вспять и избавить тебя от боли, которую я причинил.

Она молчит, но слезы, бегущие по ее лицу, говорят о ее горе. О боли, которую причинил я.