— Тебе ведь не нужны никакие Повстанцы, верно, малышка? — Я понижаю голос еще сильнее, медленно проводя большим пальцем по ее губам. Она снова качает головой — на этот раз медленнее, взгляд ее затуманен.

Небеса, помогите мне.

— Вот именно, — шепчу я. — Ты хочешь меня. Ты изнываешь по мне. Это желание внутри? Это моя сила пытается вернуться к владельцу.

Как бы я хотел, чтобы она действительно этого хотела. Как бы я хотел, чтобы все это было по-настоящему.

— Позволь мне увести тебя обратно в лагерь и помочь, — провожу рукой по ее шее; пальцы задевают кулон в форме капли, лежащий в ямке между ключицами. — Да?

— Да, — выдыхает она, лихорадочно кивая.

— Хорошая девочка, — мурлычу я, и она едва ли не тает от этой похвалы.

Да и я сам едва держусь. Ее руки обвивают мою шею, она с легкостью взбирается на меня, крепко обхватывая ногами за талию. Я сжимаю пальцами заднюю поверхность ее бедер — завтра там останутся синяки от моих рук, — но это единственный способ удержаться и не коснуться ее в других местах.

Мы идем обратно. Она тянется ко мне, пытаясь поцеловать, но я откидываю голову назад, не давая ей этого сделать: наш первый поцелуй не должен случиться тогда, когда она совершенно не соображает, одурманенная страстью от моей силы.

Я спотыкаюсь.

Первого поцелуя не будет.

Не у нас.

Она обещана моему брату.

Я с трудом сглатываю и продолжаю идти, стараясь не обращать внимания на жаркие поцелуи, которыми она покрывает мою шею, на то, как ее зубы царапают мои ключицы, и на то, как она трется низом живота о мой пах.

У меня такой сильный стояк, что становится больно.

— Мы почти пришли? — шепчет она мне на ухо, слегка покусывая мочку.

— Почти, малышка, — хриплю я, сильнее впиваясь пальцами в ее бедра. — Почти.

— Знаешь, по ночам я представляла это тысячи раз. Когда лежала рядом с тобой под твоим приливским плащом. — Она утыкается носом во влажную кожу моей шеи. — Что ты протянешь руку и коснешься меня. Попробуешь. Возьмешь меня.

Никакого покалывания — лишь тяжелый, рваный стон вырывается из груди.

Вернувшись в лагерь, я опускаю ее на одеяло. Майя ложится на спину и широко раздвигает ноги — и, черт возьми, мой взгляд намертво прикован к самому сокровенному месту. Я смотрю на нее, прищурившись, и медленно расстегиваю ремень.

— Лицом вниз, малышка. — Я вытягиваю ремень из шлевок.

Майя переворачивается, прижимаясь щекой к одеялу, ее задница соблазнительно покачивается в воздухе.

— Так, Зев?

— Да, — стону я. — Именно так.

Я нависаю над ней, тщетно пытаясь не обращать внимания на то, как ее бедра прижимаются к моему возбужденному члену, и на сладкий звук ее прерывистых стонов. Моя рука скользит по ее волосам, по спине, опускается к бокам, пока она извивается подо мной.

— Зев. — Это мольба, выдохнутая сквозь приоткрытые губы.

Боги, я мог бы кончить только от того, как звучит мое имя на ее губах.

Я провожу руками по всей длине ее рук и собираю запястья у нее за спиной. Она слишком возбуждена, чтобы заметить, как я связываю ей руки своим ремнем.

— Ты сводишь меня с ума, Майя, — рычу я ей на ухо, закончив дело. А затем отстраняюсь и тут же начинаю тосковать по ее теплу.

— Что…

Но я уже связываю ей лодыжки куском веревки, который схватил рядом с одеялом.

— Зев, что ты творишь? — огрызается она, дергаясь на полу, прежде чем ей удается перевернуться и сердито посмотреть на меня.

Я смотрю на нее, прищурившись; грудь тяжело вздымается, кулаки сжаты.

— Я просто мужчина, Майя. Мое терпение не бесконечно. Ты не скажешь больше ни слова. Ты не издашь ни звука. Ты будешь спать. Да помогут мне небеса, не заставляй меня затыкать тебе рот.

Она не слушает. Как, черт возьми, и всегда.

— Я девственница, Зев, — говорит она низким, хриплым шепотом. — Ты можешь быть первым, кто…

Черт, черт, черт возьми.

Я больше не могу этого выносить. Если она не замолчит, я рискую сорвать с нее одежду и овладеть ею прямо сейчас. Гортанный рык вырывается из моего горла; я подхожу к ней и отрываю полоску от одеяла. Руки дрожат, когда вкладываю ткань ей между зубов, пальцы неуклюже пытаются завязать узел на затылке. Слишком туго, потом слишком слабо, потом снова слишком туго. Я тихо ругаюсь — не хочу причинять ей боль.

— Прости, — говорю я, когда все готово.

Слезы текут по ее щекам, пропитывая ткань кляпа, пока я укрываю ее своим плащом. Полные упрека голубые глаза следят за каждым моим движением. Сейчас она сердится на меня, но утром будет благодарна.

Я устраиваюсь неподалеку, наблюдая и ожидая, пока она наконец не погрузится в беспокойный сон.

Как только ее дыхание выравнивается, я вскакиваю на ноги и, двигаясь скованно, отхожу за дерево. Руки дергаются от злости, когда я спускаю штаны. Стыдно признаться, как быстро я кончаю.

По крайней мере, она никогда не узнает о моем позоре.