Я вытоптал тропинку, расхаживая взад-вперед и ожидая, когда она проснется; взгляд мой неотрывно прикован к ее смертельно бледному лицу.

Когда ее веки наконец дрогнули и приоткрылись, я в мгновение ока оказался рядом: помог ей сесть, спросил о самочувствии и, несмотря на то, что она поморщилась, вложил ей в губы полоску вяленого мяса.

— Попробуй. — Надежда, паника и страх леденят мне кровь.

Голубые глаза зажмуриваются на миг. На два, на три.

Страх в ее взгляде, когда она снова открывает глаза, пронзает мое сердце, словно шип.

Железо все еще в ее крови.

Я пытаюсь совладать с лицом, скрыть панику, перехватывающую дыхание. Достаю из ее сумки тунику и нижнюю рубаху — единственную сменную одежду. Она настороженно следит за мной, тяжело дыша, но не пытается меня остановить. Не настаивает на том, что справится сама.

Молча и бережно снимаю с нее окровавленные тунику и рубаху, отводя взгляд от серых повязок, туго стягивающих грудь. По ее рукам, спине и животу бегут мурашки; мои пальцы касаются нежной кожи, пока я помогаю ей облачиться в чистое.

— Спасибо, — шепчет она хриплым голосом.

Я не решаюсь заговорить, поэтому просто киваю.

Майя пытается встать, но ноги не держат ее. Она сильно качается, раскинув руки для равновесия, прежде чем я подхватываю и поддерживаю ее.

— Я понесу тебя, — бормочу я хрипло.

— Я могу идти сама, — настаивает она, хотя пальцы ее судорожно вцепились в мою рубаху.

Я не спорю — просто беру ее на руки. Мы направляемся на восток; она прильнула головой к моему плечу, обхватив меня руками за шею. У нее жар — на этот раз ее тело горячее моего.

Майя то проваливается в сон, то приходит в себя, утыкаясь лицом мне в грудь.

Не моя. Не моя. Не моя.

Сердце отказывается в это верить.



Я нес ее на руках все утро и весь день, но почти не чувствую боли в мышцах. Не тогда, когда смотрю на ее бледное лицо, на капельки пота, блестящие на лбу, на хрупкое тело, прислоненное к очередному дереву. До базы Арбинж с ее медиками и припасами — еще как минимум полторы недели пути.

— Нужно проверить рану. — Я приподнимаю край ее туники и чертыхаюсь. Края рваной раны воспалены — все гораздо хуже, чем вчера. Неужели повстанцы, помимо железа, использовали еще и яд?

— Может, завтра ко мне вернется сила?

Я стискиваю зубы.

— Подонки наверняка покрыли стрелу ядом дважды. А может, и трижды. Эффект не должен длиться так долго.

Если я когда-нибудь найду того, кто это сделал, он будет умолять о смерти.

Она одергивает тунику, морщась от боли.

Я скрежещу зубами.

— Надо было прикончить их медленнее.

— Как ты их убил? — хрипло спрашивает она. — Ты же не призывал молнии.

Я не сразу отвечаю. Вместо этого снова приподнимаю тунику и втираю мятную мазь вокруг краев раны. Она должна притупить боль.

— В воздухе всегда есть частицы молний, — объясняю я. — Иногда больше, иногда меньше, но они присутствуют. Я обуздал их, чтобы убить тех двоих.

— Ты… ты уже использовал эту силу в бою?

Да. Когда убивал твоих друзей.

Я с трудом сглатываю, на мгновение встречаясь с ней взглядом, прежде чем чувство вины становится невыносимым.

— Лишь однажды. Я не могу делать это по желанию. Только когда охвачен яростью и теряю контроль над собой. Словно что-то внутри меня срывается с цепи.

— Оу… — Пауза. — Это произошло, когда погиб Лев?

Я сглатываю ком в горле; на языке остается горечь ненависти к самому себе.

— Да.



Следующий день проходит так же: Майя по-прежнему не может себя исцелить.

— Эй, — я слегка встряхиваю ее; она снова задремала у меня на руках.

— М-м-м, — стонет она, и ее голова бессильно падает мне на плечо.

Это выглядело бы мило, если бы не сильный жар и то, что она не может бодрствовать дольше пятнадцати минут подряд.

— Расскажи мне о Тундрейне.

— Нет, — бормочет она, и веки ее смыкаются. — Устала.

— Малышка, пожалуйста.

Я в отчаянии. Мне нужно, чтобы она говорила, чтобы не спала, чтобы оставалась жива.

Но все тщетно. Она даже не слышит меня — просто снова проваливается в беспокойный сон, полный жара.



Позже, уже ночью, я разбиваю лагерь.

Осматривая ее рану, я судорожно втягиваю воздух. Рана выглядит ужасно: она воспалена и вздулась, а от нее по телу расходятся красные лучи, словно от вспышки. Она шевелится, и корка из застывшей смолы трескается; к ее краям липнет желтый гной. В воздухе разливается зловоние с отчетливым металлическим оттенком.

— Попробуй исцелить себя, — хриплю я, и голос мой срывается от страха.

Она пытается: закрывает глаза и пробует снова и снова.

Но даже если бы железо уже вышло из ее организма, она слишком ослабла из-за инфекции, чтобы исцелить себя.

— Небеса, — бормочу я, запуская пальцы в волосы и расхаживая по лагерю, прижав ладонь ко лбу.