Солнце только начинает садиться; его угасающий свет отбрасывает длинные тени на небольшую поляну. Я осторожно опускаю ее на землю, помогая прислониться к толстому стволу дерева.

— Пей. — Я подношу флягу к ее губам, и она жадно, большими глотками пьет воду. — Потише, — шепчу я, замечая стеклянный блеск в ее глазах.

Тяжелый груз сдавливает легкие. В груди тесно — точно так же, как тогда, когда Фарамир ради шутки завалил меня кучей плотной земли и бросил там. Я провел в ловушке несколько часов, пока Лев не нашел меня и не привел мать.

— Сначала я сломаю древко, а потом выну стрелу, — говорю я ей. — После этого сможешь исцелиться.

Она слабо кивает, морщась от боли.

Я упираю древко в ладонь.

— Не шевелись.

Глухой хруст. Майя часто и прерывисто дышит, крепко зажмурившись. Я нахожу ее руку и сжимаю, переплетая наши пальцы.

Когда ее дыхание выравнивается, я приподнимаю тунику над укороченным древком и подтыкаю ткань у нее под ребрами.

Сердце замирает.

Кровавая рана воспалена, наконечник ушел глубоко внутрь — почти целиком. С каждым неглубоким вдохом из краев раны сочится кровь.

— Все плохо? — тяжело дыша, спрашивает она. — Потому что больно просто приливски.

— Пустяковая царапина, — говорю я, заставляя себя слабо улыбнуться, хотя паника уже впивается когтями мне в ребра. — Ты просто нежная малышка.

Не уверен, верит ли она мне.

Я протягиваю ей кожаные ножны от своего кинжала, чтобы она могла зажать их зубами. Мои пальцы скользят по ее ребрам, прежде чем я упираюсь ладонью ей в грудину.

Я ловлю ее потускневший голубой взгляд.

— Готова?

— Просто сделай это, — бормочет она, не выпуская кожу изо рта.

Я рывком выдергиваю стрелу из ее плоти и останавливаю кровь, сильно прижав ладонь к ране. Майя стонет от боли, по ее щекам текут слезы. Звук ее мучительного всхлипа словно что-то ломает внутри меня.

— Прости, мне так жаль, — шепчу я, прикрывая рану куском ткани. — Держи вот так. — Я прижимаю ее руку к ране. Мне не хочется оставлять ее — не так, не со слезами боли на щеках, — но нужно наполнить флягу.

Через несколько минут я возвращаюсь от ближайшего ручья и вливаю ей в рот воду, добавляя несколько ягод, найденных по пути.

Я накрываю ее руки своими поверх раны и прижимаю ее спиной к своей груди, удерживая, пока дыхание не выравнивается. Но даже тогда я не отпускаю ее. Если бы стрела попала в сердце…

Я был так близок к тому, чтобы потерять ее.

«Она не твоя, чтобы ее терять», — шепчет непрошеная мысль.

Я с трудом сглатываю, крепче обнимая ее.

Прямо сейчас — моя.

Прямо сейчас я должен ее защитить.

— Спасибо, — хрипит она. — Думаю, теперь я смогу себя исцелить.

Она закрывает глаза, хмурясь от напряжения. Тело ее напрягается, на лице отражается растерянность.

Она снова крепко зажмуривается, а затем резко распахивает глаза.

Она отстраняется от моей груди и, покачиваясь, садится; на ее лице читается паника.

— Что не так

— М-моя сила, — запинаясь, говорит она. — Я не могу использовать ее. Не понимаю, что происходит

Я цепенею.

Блядь. Проклятые Небеса. Чтоб их молнией сожгло.

Железо. Проклятое Небесами железо.

Я сжимаю кулаки, чтобы скрыть дрожь, затем встаю и иду к своему рюкзаку. Достав небольшую жестяную баночку с травяной смолой, я возвращаюсь обратно. Гнев бурлит во мне — тяжелый и жгучий, — перехватывая дыхание.

— Зевейр. Дыши, — цедит она, и я замечаю, что небо затянуло грозовыми тучами.

— Железо, — выдавливаю я. — Стрела была покрыта железом. Оно попало в кровь и подавляет твои способности. Вот почему ты не можешь исцелиться. Прикуси снова. — Я возвращаю кожаный кляп ей между зубов и наклоняю флягу, поливая рану.

Из глаз Майи катятся новые слезы, пока я забиваю рану смолой, и это зрелище ранит меня сильнее, чем следовало бы. Но мне уже все равно, что я должен или не должен чувствовать.

Я люблю ее.

Это так же несомненно, как Небеса, и так же бурно, как Гром.

Я люблю ее.

Новая волна ярости бьет в грудь при мысли о человеке, вонзившем в нее стрелу. О каждом Повстанце. Об их гребаном предводителе, что прячется в тени, сотрясая при этом королевства. Я убью их всех — одного за другим. Мучительно. Медленно. И даже это не искупит той боли, которую они ей причинили.

Я поправляю тунику Майи и несу ее к одеялу. Устроившись рядом, я убираю влажную прядь волос с ее лба.

— Спи, — шепчу я. — К утру железо выйдет из организма».

Но все же я не могу заставить себя отпустить ее.



Утро наступает, как всегда — светлое, полное надежд. Словно все хорошо и правильно, словно женщина, пленившая мое сердце, не получила тяжелого ранения. Всю ночь она стонала от боли.

Я почти не спал, боясь, что она перестанет дышать. Мысли нелепые, глупые, но, полагаю, таков уж я теперь. Безнадежно влюбленный в невесту собственного брата.