Утром я заваривала чай, вспомнила Саша. Перед глазами возникли цветки гибискуса, утренний свет, проникавший через кухонные окна, и тихое мяуканье двух сиамских кошек, теревшихся о её икры в ожидании завтрака. Постепенно мозг снова начал работать, и она попыталась вспомнить, что делала после кормления кошек, но воспоминания обрывались, не желая возвращаться.

Так называемое межприступное нарушение памяти часто встречается у людей с эпилепсией: внезапно исчезают целые отрезки жизни, иногда по нескольку часов, словно мозг просто забыл записать происходившее.

Для некоторых пациентов это даже мучительнее самих припадков, но Саша научилась смиряться. Временами ей казалось, что в потере памяти есть даже благословение.

Некоторые страницы прошлого я лучше бы не вспоминала.

В России, когда Саша росла, одноклассники издевались над её припадками и дали унизительное прозвище — вибратор. Родители водили её к специалистам, но слышали одно и то же: «Лекарства нет. Саша умрёт с припадками… но не от них».

А я хочу умереть, часто думала Саша.

Мгновения покоя после приступов в чём-то казались волшебными, но душевная боль и телесные травмы, которые приносили припадки, перевешивали всё.

В конце концов врачи поставили Саше диагноз «хронические обмороки» и «тяжёлое психическое заболевание» и посоветовали поместить её в стационар. Лучшим, что могли предложить родители, оказалась психушка — полуразвалившаяся государственная больница для душевнобольных где-то в глуши возле западной границы России. В день её десятилетия родители оставили её там и больше ни разу не приехали.

Саша неделями плакала в своей крошечной палате. Припадки случались несколько раз в день, и сотрудники грубо скручивали её, не проявляя ни капли сочувствия. Кормили скудно, зато лекарств давали вдоволь. К подростковому возрасту Саша жила в постоянном наркотическом оцепенении и одиночестве.

Так прошло больше десяти лет — забытая всеми, совсем одна. Единственной возможностью ненадолго уйти от реальности оставались американские фильмы, которые круглые сутки показывали в общей комнате напротив палаты. Особенно Саша любила романтические комедии и часто мечтала встретить любовь в Нью-Йорке. Когда-нибудь я увижу Америку, обещала она себе. Иногда казалось, что эта мечта — единственное, что помогает жить дальше.

Но потом разбилась и эта мечта.

В ночную смену к Саше приставили новую санитарку — безжалостную Мальвину. Та развлекалась в пустые ночные часы тем, что не давала Саше противосудорожные лекарства, наблюдала за конвульсиями, как за ярмарочным уродством, а потом избивала её. Неделями Мальвина мучила Сашу физически и морально, возможно, и другими способами, которые её память заблокировала.

Однажды утром, едва пережив особенно жестокое нападение Мальвины, Саша лежала в постели и плакала, когда в палату ворвались трое сотрудников, схватили её и потащили по коридору в общую комнату.

— Признавайся! — кричали они. Сознайся!

На полу у ног Саши лежало безжизненное тело Мальвины. Голова была вывернута почти полностью назад.

Это не я, твердила Саша, но персонал уже признал её виновной. Не желая лишиться государственного финансирования, администрация объявила смерть Мальвины несчастным случаем на скользком полу, а Сашу в наказание заперли в одиночной камере.

Наедине с темнотой Саша часто гадала, кто мог убить санитарку. В больнице были и другие пациенты с припадками, и, возможно, Мальвина издевалась не над тем человеком. Или, мечтала Саша, кто-то убил Мальвину, чтобы защитить меня. От этой мысли ей становилось чуть менее одиноко.

Через две недели её вытащили из карцера, облачили в смирительную рубашку и сообщили, что к ней пришли. Посетителей у Саши не было никогда, даже родители не навещали. Они бросили меня здесь умирать.

В приёмной ждала незнакомка — невысокая женщина с иссиня-чёрными волосами, в дорогой одежде, с суровым лицом. От неё исходила властность. Она тут же отчитала санитаров, потребовав снять с Саши смирительную рубашку, и, к изумлению девушки, те подчинились.

— Zvířata, — пробормотала незнакомка, прогоняя их. Животные.

Саша прищурилась: после недель во тьме дневной свет резал глаза. — Кто ты? — спросила она по-русски.

— Вы говорите по-чешски? — спросила женщина.

Саша покачала головой.

— А по-английски?

— Немного, — сказала Саша. — Я смотрю американское телевидение.

— Я тоже, — почти заговорщически шепнула женщина. — Правда, замечательное?

Саша лишь смотрела на неё.

— Меня зовут доктор Бригита Гесснер, — сказала незнакомка. — Я приехала помочь вам. Я нейрохирург из Европы.

— Доктора не могут мне помочь, — поспешно ответила Саша.

— Мне очень жаль. Но только потому, что они не понимают вашей болезни.

— У меня сумасшествие и припадки.