Мама устроилась в магазин. Продавала духи. Я почти её не видел. И начал забывать папино лицо. Часто о нём думал. В тюрьме. С бородой, длинной, как у аббата Фариа. Один, без нас. Как он там? Мама не хотела, чтобы я с ним встречался. Я не понимал почему. Но должен был слушаться.

Я всё храню. Газетные статьи. Записки, в которых мама объясняла нам с Массимо, как приготовить завтрак. Билеты на фильмы, которые мне понравились. Листки календаря с важными датами.

Например, 12 июля было важной датой.

Стояла жара, от которой пропадало желание жить. Тротуары воняли мочой. На каждом шагу потели даже сухие, иссушенные кости.

Утром 12 июля я проснулся поздно. В одиннадцать. Массимо не было: он жил в Англии в семье, чтобы выучить английский. Я пошёл на кухню завтракать. Мама всё оставила готовым, приготовила перед уходом.

Каждое утро я сперва ел, потом шёл в её комнату и рылся в ящиках. Открывал их и вдыхал запах её вещей. Чулки, трусики, беспорядочно сложенные в комоде. Я их нюхал. Нюхал мамину одежду и туфли. Иногда проводил в её комнате по нескольку часов. Потом приходилось идти в ванную и мастурбировать, потому что начинали болеть яички.

В то утро я тоже пошёл к маме. В комнате было темно. Ставни всё ещё опущены. Я различал неприбранную постель. Подумал, мама выбежала в спешке и не успела навести порядок.

Пошёл к окну и споткнулся о её туфли. Чуть не упал. Добрался до ставней и поднял их.

Комната залилась светом. Мамины ноги висели не меньше чем в полуметре от пола. Она была голая. Она висела, привязанная за шею к штанге в шкафу. Белые зрачки были обращены в потолок.

Я какое-то время на неё смотрел. Иногда закрывал глаза. Потом открывал, надеясь, что веки сработают как дворники и сотрут увиденное. Но оно по-прежнему было передо мной.

Я подошёл. Дотронулся. Она была холодной, как чашка; кожа светлая. Почти белая. По ней проступали синеватые вены.

Оставлять её так было нельзя. Я решил принести стремянку и поднялся до штанги. Для петли она взяла мой ремень. Узел затянулся слишком туго. Развязать не удалось, и я вернулся на кухню. Взял хлебный нож, зазубренный, с красной ручкой, и перепилил ремень.

Мама упала на пол со звуком ломающихся вещей. Я смотрел на неё сверху, со стремянки. Она походила на старую куклу, у которой порвались внутренние резинки, соединявшие руки и ноги. Одна нога была подогнута под таз так, как живой человек согнуться не может.

Я спустился. Как следует застелил постель. Я умел — меня научила Розолина, вернувшаяся в свою деревню. Потом перетащил маму на кровать. Она была тяжёлой. Как валун.

Нельзя было оставлять её голой. Я одел её. Даже надел лифчик и трусики. На шее осталась фиолетовая полоса. Я надел на неё жемчужное ожерелье, самое любимое, чтобы скрыть синяк. Обул и уложил поверх покрывала.

Глаза оставались открытыми, словно на потолке было на что посмотреть. Но они погасли. Стеклянные глаза. Уже не мамины серо-голубые.

Я попытался опустить веки. Видел, как это делают в ковбойских фильмах. Но не получилось. Они были твёрдыми и распахнутыми.

Я вспотел как свинья. Пошёл купаться, но играть в олимпийское ныряние не хотелось. Я пересчитал все розовые и чёрные плитки. На некоторых будто были нарисованы лица.

Вытерся и позвал соседку. Паолетту, швею. Она вошла в мамину комнату. Сначала не поняла. Потом закричала и разрыдалась.

Похороны устроил дядя Роберто. Массимо вернулся из Англии и три дня со мной не разговаривал, словно мама умерла по моей вине.

Мне было двенадцать. Не так уж много. Но в собственном отражении на мраморе маминого надгробия я выглядел гораздо старше.

Ремень я сохранил.

Потом мы с Массимо не виделись много лет. Я жил в интернате в Турине среди таких же мальчиков, как я. Массимо был старше: он уехал учиться в Падую, а потом поселился у дяди Роберто.

На другом сохранённом мной календарном листке стоит 13 сентября. В тот день, через два месяца после мамы, папа покончил с собой в камере. Я сохранил и газету. В разделе происшествий заголовок: «Монстр Чинкве-Терре покончил с собой!»

То есть мой отец. У него было сердце. Для меня и брата. Для остальных он был монстром Чинкве-Терре.

Мне хотелось поговорить с журналистом, объяснить ему. Так было несправедливо. На вещи всегда надо смотреть с разных сторон, под разными углами. Нельзя свести человека к одному прилагательному.

Даже теперь, когда я пишу и в волосах появилась седина, прежде чем начать статью, я всегда оглядываюсь назад и снова вызываю в себе то чувство. С прилагательными надо быть осторожным. Они как гвозди. На гвоздях слов можно распять человека.

Так говорил и один русский поэт.

ГЛАВА 4

Среда, 20 марта. 09:15

Дом Массимо Сини — красивая двухэтажная вилла на окраине города. С ухоженным садом. Им занимается Глория. У неё лёгкая рука с растениями, ей тридцать пять, и она хочет начать жизнь заново. Не обязательно с Массимо.