— Да… — отвечает Пьетро. — Волосы теперь белые, а рожа мудака осталась прежней.

Они смеются. Речь о журналисте Джорджо Ятте. Том самом, который сфотографировал их на теннисном корте и подарил братьям первую полосу: «Вот они! Дети монстра Чинкве-Терре».

Смех обрывается. Каждый погружается в свои мысли. Пьетро даёт бармену знак принести ещё два мартини.

— Он в городе со вчерашнего дня. Когда я работал в Анконе, ещё не раз с ним сталкивался. Заявлений на него больше, чем на Провенцано.

— Он теперь на телевидении…

— Ага. Региональный канал. Наверное, у него есть покровитель на небесах.

Они смотрят наружу. Люди идут с магазинными пакетами, пара здоровенных бродячих собак ищет еду, девочка безмятежно спит в коляске, которую толкает африканская домработница, — должно быть, она умирает от холода, привыкшая к щедрому, давящему солнцу.

— Устаёшь, Пьетро. Устаёшь гнаться за тем, у кого всегда первый ход, вечно отставать на шаг. Говорят, лучшее лечение — профилактика. Согласен. Это верно для рака, для инфаркта. Но очень трудно предотвратить действия психопата, который убивает без причины. Женщин. Около тридцати пяти, светловолосых, голубоглазых.

Пьетро опускает голову. Он не знает, что ответить. Да брату и не нужен разговор. Ему надо выговориться и чтобы кто-то слушал.

— Он душит их, связывает и зашивает, пока они ещё живы. Что это за человек? Что у него внутри, если он способен такое делать? И скажи мне, как это предотвратить. Он — постоянная угроза. И сколько ещё таких, как он, ходит вокруг… Как мне смотреть на своих двух девочек и обещать им спокойное будущее? Говорить, что их папа работает именно ради этого? Даже жаловаться жалко, Глория права.

Пьетро смотрит на живот брата и красные сосудики вокруг его ноздрей. Массимо похож на отца, только весит на несколько килограммов больше; говорит и двигается как он. Глаза те же. Поэтому Пьетро часто не может от них оторваться.

— Глория устала подставлять мне плечо, когда я плачу. У неё есть голова, две ноги и всё ещё прекрасное тело. Я об этом забыл. Кстати о профилактике: думаю, теперь я способен предотвратить конец брака. Никогда не забывай, что твоя спутница — женщина, твоя женщина. Никогда не превращай её во что-то другое.

Бармен приносит ещё два мартини. Массимо хватает свой. Подносит к губам. Кажется, раздумывает, выпить ли залпом. Потом опрокидывает. Жидкость даже не касается стенок рта — сразу уходит в горло.

— Я не знаю, что делать, Пьетро. Как мне его остановить?

— Может, на этот раз он оставил след… Бывает же удача, правда? Свидетель.

— Я жду с июня, десять месяцев! Он ни разу не прокололся. Ни разу. Даже следов на месте преступления нет. Чёрт, он ведь не летает, верно?

Он немного повысил голос. Две пожилые женщины за другим столиком смотрят на него. Потом решают, что это не их дело, и снова склоняются над пирожными.

— Единственное, что мы знаем: он убивает их не там, где потом оставляет. Привозит… — Массимо понижает голос. — А дальше всё! Мы не знаем, высокий он или низкий, какой у него размер обуви, мужчина это или женщина, белый или чёрный… Ничего! Полная тьма.

* * *

Годы в туринском интернате — серая полоса. Я помню священников. Переваренную еду. Ребят из нашей спальни. Посвящение в туалете. То, которому подвергли меня, и те, которым я подвергал новичков. Серое небо, запах плесени и нафталина. Одинаковые дни.

Надо было быть начеку. Беречься старших: если поймают одного, мало не покажется. Следить за учёбой: учитель тоже мог показать, где раки зимуют. А ещё у каждого был слуга. До пятнадцати лет я был слугой Бонетти. Он на два года старше. Мне приходилось многое для него делать.

Но мне ещё повезло. Он не был злым. Конечно, если я не слушался, начинались неприятности. Но достаточно было понять правила: держать в порядке его шкафчик, делиться с ним посылками дяди Роберто, платить ему, ловить младших и приводить в туалет. Там их вместе с другими либо посвящали, либо раздевали, чтобы украсть новую одежду, обувь, перочинный нож, тетрадь — всё, что могло заинтересовать.

Посвящение было простым. Через него проходили все, и все потом делали то же самое с другими.

Тебя раздевали. Ставили, широко раздвинув ноги. Потом засовывали в зад кусок мыла. Некоторое время двигали вверх-вниз. После этого пятеро один за другим совали туда свои члены. Первый причинял боль. Третьего ты уже не чувствовал. Ты был связан и не мог двигаться. А если пытался сбежать, сперва тебя избивали, потом повторяли всё трижды.

Небо всегда было чёрным, солнечный свет никогда не проникал в спальню. Коридор длиной пятнадцать метров и шириной около десяти, кровати выстроены в ряд, как в казарме. У тебя были шкафчик, тумбочка с замком, лампа над кроватью, одеяло и два комплекта белья.

Я спал между мальчиком из Умбрии, который никогда не разговаривал, и сицилийцем, плакавшим каждую ночь. Его звали Риккобоно. Однажды ночью он сбежал, и больше о нём ничего не слышали. Я радовался: наконец-то можно спать по ночам.