Я вышел последним. Мимо пробегали ребята, спешившие навстречу свободному дню. На лестнице я встретил Массимо. Под глазом у него был синяк, рядом шёл учитель. Они прошли мимо, и брат даже не посмотрел на меня.

Мама ждала у ворот. Увидела Массимо и ничего не сказала. Посадила его в машину. Потом села за руль.

Я забыл о Рисполи. Он ждал меня внизу лестницы с двумя приятелями. Увидев меня, подал им знак. Приготовился. Ноги у меня одеревенели. Сердце колотилось в ушах. Надо было спускаться. Идти к Диего. С каждой ступенькой Рисполи становился всё больше. Ничего не поделаешь. И обсуждать тут нечего. Хотя обсуждать я и не собирался. Хотел только вернуться домой, повторить уроки и прикончить несколько лягушек. Диего стоял на пути.

Когда до толстяка осталось две ступеньки, я ударил ногой. Я был выше и попал ему по уху.

— А-а! — заорал он.

По животу пробежал электрический разряд, и мне захотелось улыбнуться. Я ударил его ещё раз, в грудь, и он опрокинулся назад. Можно было уйти, считать дело законченным, но я знал, чувствовал: внутри что-то отпустило тормоза. Как автобус на спуске, я уже не мог остановиться. Я налетел на Рисполи и бил его так, как никогда прежде никого не бил. Чем громче он визжал, как свинья, тем веселее мне было его месить. Вокруг кричали, подзадоривали, но я видел только его красную рожу. И решил, что будет здорово посмотреть, как из носа пойдёт кровь. Хватило одного точного удара.

Он захрипел и свернулся на земле ежом. Плакал, истекая кровью. Я поднялся. Он лежал передо мной в слезах. Я изо всех сил пнул его. Тогда кто-то схватил меня сзади. Мужчина — школьный сторож.

— Ну хватит уже! Прекрати!

— Пьетро! Пьетро, немедленно иди сюда!

Это мама бежала ко мне.

Пока вокруг кричали родители и дети, я не мог отвести глаз от распухшего лица Рисполи. Это я так его отделал.

Меня швырнули в машину. Массимо смотрел на меня. Лицо у него было совсем другим — и не из-за синяка. Просто другое лицо.

Я открыл окно и крикнул Рисполи, которого друзья поставили на ноги:

— В следующий раз прячься в Тибете!

Массимо хлопнул меня по ноге.

— Кто бьёт первым, бьёт дважды. Молодец, Пьетро!

Я был на вершине Монблана.

Мама делала всё, чтобы скрыть от нас происходящее. И ей удавалось. До Рождества. Потому что 22 декабря начался суд. Из разговоров одноклассников и обрывков новостей по телевизору я уже понял: у папы серьёзные неприятности. Мы хотели его навестить, но мама не разрешала. По утрам она вставала всё позже, а на кухне скапливались пустые бутылки J&B. В школу нас возил Азио на своей развалюхе, пахнувшей скошенной травой и землёй. Прежних друзей я больше не видел. Никто не звонил. Никто не подавал признаков жизни. Франческа растворилась в тумане, я едва помнил её волосы. Массимо больше не ходил в бар.

Рождество прошло незамеченным. Никаких подарков. Без папы не было и Рождества.

15 мая вынесли приговор. Моего отца признали виновным вместе с двумя его друзьями. В нашем доме у моря, в Лигурии, они устраивали вечеринки с мальчиками примерно моего возраста.

Мы потеряли всё. Дома, фабрику, машины. Мы с Массимо и мамой переехали в Милан. В маленькую тёмную квартиру на первом этаже, на виале Премуда. Там нас никто не знал. Мы могли начать новую жизнь.

ГЛАВА 3

Среда, 20 марта. 07:15

Фонтанефредде — смотровая площадка, известная прежде всего тем, кому негде уединиться с девушкой. С западной стороны открывается красивый вид на весь город. А к северу начинаются три тропинки, извивающиеся среди леса.

Ночная сырость ещё пропитывает папоротники и крапиву. Стало немного теплее, и от всё ещё мокрой после дождя земли поднимается низкий туман. Ели взметнулись вверх, скрывая очертания гор. Пахнет грибами, с шишек, которые шевелит утренний ветерок, осыпаются мириады капель. Город с его шумом далеко. Слышны лишь голоса работающих полицейских, щелчки вспышек и собачий лай непонятно откуда. Место, где лежит жертва, огорожено лентами. Осматривают тело девушки. Обнажённое, среди ежевичных кустов, с полиэтиленовым мешком на голове и связанными проволокой руками. Между ног — сгусток крови, кожа цвета смерти.

Комиссар наклоняется над телом и смотрит. За его спиной судмедэксперт Буратта курит трубку.

— И на этот раз он ничего нам не оставил, можете не сомневаться, — говорит комиссар, глядя на эксперта, который пытается извлечь хоть что-нибудь из-под ногтей жертвы.

— Чёрт, хоть немного оптимизма, — говорит врач.

— Раффаэле… Оптимизмом неудачники утешаются, — отвечает комиссар.

Потом трёт опухшее лицо с мешками под глазами. Двухдневная щетина. Смятое лицо.

— Комиссар, — зовёт инспектор Чечере, — пресса.

И указывает на тропинку у входа в лес, где стоит и наблюдает Пьетро. Рядом газетный фотограф.

— Ладно. Скажи, пусть снимают, но близко не подпускай. Твою мать! — орёт он молодому полицейскому. — Ты что, мать твою, делаешь, идиот? Ты видишь, куда идёшь?