Молодой полицейский застывает, словно оказался на минном поле. Потом смотрит на подошвы своих ботинок.

— Не в дерьмо вляпался, придурок. Ты стоишь именно там, где стоять нельзя… В метре от трупа. Я не понял, они хоть курсы какие-то проходили или их набирают как попало? Прекрасно! Там пресса… Идите скажите, что единственные следы, найденные на месте преступления, оставлены полицейскими форменными берцами!

Он выпрямляется во весь свой огромный рост и отходит от жёлтой ленты, нервно оттеснив Чечере.

— Я в комиссариате! — кричит всем сразу.

Подошва настоящей кожаной туфли Пьетро скользит по жидкой грязи, и журналист приземляется задом прямо на землю.

— Твою…

— Я же говорил, смотри под ноги. Давай руку, — говорит Мутти.

— Сам встану, спасибо, — сквозь зубы шепчет Пьетро, поднимаясь.

Мутти хихикает.

— Чего смеёшься? Работай.

Фотограф отворачивается и начинает снимать. С этого места широкоугольник даст хороший материал.

Комиссар Массимо Сини усталой походкой человека, который несёт на плечах слишком много, подходит к брату. Пьетро смотрит ему в глаза — усталые и постаревшие.

— Привет, Пьетро…

— Привет, Массимо.

— Через пять минут прибудут и общенациональные СМИ. Дай мне выступить один раз.

— Ладно…

Комиссар закуривает и идёт к стоянке, где стоят четыре полицейские машины, скорая и фургон морга.

Пьетро оглядывается. Наблюдает за полицейскими и двумя санитарами, которые с трудом несут к телу цинковый гроб. Влажная дымка рассеялась, на земле проступили корни деревьев. Он смотрит на ступни жертвы. Синюшные, исцарапанные.

Мутти, изогнувшись удавом среди ветвей и стволов, фотографирует с лучшего ракурса. Подходит инспектор Чечере.

— Твой брат бесится.

— Ещё бы. Это уже четвёртая, а у него ничего нет. Верно?

— Похоже, нет… Пока ничего… Будешь?

— Не курю, спасибо…

Тело переворачивают. Эксперт в халате подхватывает что-то пинцетом.

— Просто у нас здесь нет нужного оборудования. Мы попросили помощи в Болонье, и к нам прислали этих двоих, видишь? В белых халатах. Говорят, хорошие, лучшие из лучших. Но всё без толку…

Металлический гроб с телом девушки выносят из леса к фургону. Мутти фотографирует.

— Дерьмовую мы выбрали работу… Мы, полицейские, годимся только собирать тела и закапывать их, как муравьи. Вы, журналисты, — стервятники, кормитесь трупами… Ну вот скажи…

Чечере уходит, оставив Пьетро смотреть, как двое санитаров грузят гроб в фургон.

Мутти сматывает плёнку. Улыбается. Материала для статьи достаточно. Они переглядываются и возвращаются к Clio.

Полицейские знают Пьетро. Он единственный журналист, которого они способны терпеть. Не лезет напролом, молчалив. С чуть длинноватыми волосами, словно вырубленным топором лицом и вечно затуманенными глазами он будто постоянно живёт в собственном облаке. Особенном, только его. Они его уважают. К тому же он брат начальника.

Фургон морга уезжает, увозя жертву. Массимо сидит на низкой стене; за спиной город и горный хребет, разрезающий небо пополам. Рядом стоит главный инспектор Борджани. Комиссар предпочитает смотреть на панораму заснеженных гор, а не на гладко выбритое лицо коллеги.

— Я назначил встречу на полдень, в зале комиссариата. Они уже едут из Рима. Будут все, как обычно.

— Спасибо, Марчелло… Я домой, приму душ, потом найдёшь меня в кабинете. Учти: Буратта до завтра не скажет даже, можно ли нам принять аспирин.

— Понимаю… Но причину смерти он знает…

— Она задохнулась, представляешь? Он зашивает их ещё живыми. Твою мать! — говорит Массимо.

Потом одним движением встаёт, бросает сигарету и медленно идёт к своей помятой Opel Station Wagon с лысыми шинами. Открывает дверь и смотрит на брата.

Пьетро чувствует укол в животе. Между ними всегда было так. Стоит посмотреть друг другу в глаза — и каждый чувствует то же, что другой. Будто они близнецы. Связаны, как две молекулы, неразделимы, как частицы атома. Пьетро видит покрасневшие глаза Массимо, и ему хочется плакать.

— Как Глория и девочки? — спрашивает он.

— Хорошо… Думаю, хорошо… Мы не так уж часто видимся, понимаешь? Пасху проведёшь с нами?

От Массимо несёт старым перегаром. От Пьетро никогда не ускользает ни один запах.

— Какой это день?

— Воскресенье, Пьетро, — отвечает он, словно это очевидно.

— По воскресеньям я никуда не хожу…

* * *

Жить в большом городе нетрудно. Разобравшись, как ходят трамваи, можно добраться куда угодно. Старый дом был красивее: у меня были сад, бассейн с лягушками и собственная комната. Теперь её приходилось делить с Массимо. А сад оставалось только воображать.

Милан был серым и чёрным. И весь одинаковый. Без реки, круглый, как след циркуля, без улыбки. Совсем как я.