Каждое утро нас будили в семь, мы умывались холодной водой, потом молились и шли в класс.

Старшие и младшие завтракали вместе в трапезной. Длинная комната, плохо освещённая высокими, вечно грязными окнами. На стенах — картины со стояниями Крестного пути.

Сначала все стоя читали «Отче наш», потом разрешалось сесть и поесть. Молоко и хлеб. Иногда булочка. На еду отводили ровно минуту. Порой молоко было таким горячим, что, выпив залпом, ты обжигал язык до второй половины дня.

Через минуту звенел колокольчик, все должны были встать и гуськом выйти из трапезной в классы. Неважно, успел ты позавтракать или нет.

По одному за партой. В тишине. Во время контрольной нельзя было поворачиваться к соседу. Учитель стоял посреди класса с линейкой. Поднял голову от работы — получаешь по затылку. Поймали на списывании — три удара линейкой по тыльной стороне ладоней.

Шпаргалка означала пять ударов по рукам, стояние на коленях за доской, а после урока — к директору, без обеда. Тот, кто попадал к директору, помнил это всю жизнь. Он пользовался брючным ремнём. Иногда. Иногда теннисной ракеткой, которая висела на стене специально для наказаний. После его кабинета не садились минимум три дня.

Я ни разу к нему не попадал. Я тоже списывал и обменивался с ребятами записками. Просто меня не ловили.

Однажды он сам пришёл ко мне дождливым ноябрьским вечером.

Утром того дня шёл град, и мне нравилось смотреть, как вода, будто разлившаяся река, хлещет по окнам класса. Прошёл сторож с колокольчиком, объявляя, что занятия на сегодня окончены. Мы строем, по порядку выходили из класса и шли обедать в трапезную.

У двери Бонетти велел отдать ему деньги. Он знал, что накануне дядя Роберто прислал мне немного. Хотел десять кусков. Мне было пятнадцать, ему семнадцать. Но я был выше.

Бывают дни, когда всё меняется. Сам не знаешь почему. Просто утром вдруг обнаруживаешь щетину. Или несколько волос на груди. Или желание навсегда что-нибудь изменить. То ноябрьское утро было одним из таких.

Бонетти смотрел на меня бычьими глазами и протягивал руку. Ждал денег. Ноги словно прибило к полу, сердце сильно застучало в шее и ушах. Я молча смотрел на него, видел его желтоватое, синюшное лицо.

— Давай, Сини… Ну, решай уже. Мне обедать пора. Гони десять кусков!

И автобус отпустил тормоза. Точно не помню. Я бил его куда попало, он бил меня. Рядом стояла тележка уборщика. И я вспомнил лягушек.

Схватил бутылку спирта и облил Бонетти. Потом чиркнул зажигалкой. Он вспыхнул, как те земноводные в саду. И кричал. Кричали все. На меня смотрели как на бешеную собаку.

Мне нравилось слушать его крики, нравилось смотреть, как он катается по полу, пытаясь сбить огонь.

Я оказался в лазарете, пахнувшем бульоном с мелкой лапшой. Нос был разбит, но запахи я всё равно чувствовал. Чувствую их всегда; наверное, в прошлой жизни был собакой. Бонетти с забинтованным лицом отвезли в настоящую больницу.

И тогда ко мне пришёл директор.

Худой и высокий, как пугало. Я ожидал худшего. Но худшего не случилось. Он разговаривал со мной. Хотел знать, что произошло в коридоре. Я рассказал правду.

Я хорошо учился, а Бонетти был бездельником. Директор поверил, восхитился моей храбростью. Я был младше, но сумел защититься. Он только похлопал меня по плечу и сказал, что сообщит моим дяде и тёте. Но это не было угрозой.

Выходя, он посмотрел на меня сквозь очки, превращавшие зрачки в две булавочные головки, и сказал:

— Сини. С сегодняшнего дня я за вами слежу. Ещё один такой случай — и отправлю вас в исправительную колонию.

Он улыбнулся, показав жёлтые зубы людоеда, и вышел из лазарета, таща за собой тень, словно тяжёлый чёрный плащ.

С того дня я больше никому не служил. Наоборот, завёл собственного слугу. Джино. Он был из Асти. Я не обращался с ним плохо. Но если он не слушался, я посвящал его два, три раза, пока он не начинал плакать.

Таково правило. Закон интерната.

Иногда ночью я думал о себе. О том, где нахожусь. И стоило ли папе с мамой зачать меня пятнадцать лет назад. У меня была жизнь. Только она. И никого, кто научил бы меня жить.

ГЛАВА 6

Среда, 20 марта. 17:30

Инспектор Борджани разглаживает усы, читая очередное заявление Джуффриды на Нардоччи, чей молосс (порода собак) время от времени задирает одну из его овец. Звонит телефон. Он отвечает.

— Главный инспектор Борджани.

— Марче, это Чечере… Похоже, бедняжку звали Соня Франки…

Борджани выходит из комнаты. В коридоре, съёжившись, сидит Пьетро. Единственный оставшийся журналист. Полицейский улыбается ему. Через силу. Пьетро не располагает ни к улыбке, ни к шутке.