Пьетро в ванной. Медленно и размеренно водит зубной щёткой сверху вниз. Минуту держит пасту во рту. Сплёвывает и полощет рот ополаскивателем. Потом быстро умывается. Вытирает с раковины капельки воды. Удовлетворённый, покидает ванную такой же чистой и безупречно прибранной, какой её застал.

Надевает тёплую куртку с меховым воротником, перчатки. Оглядывает квартиру. Кажется, всё на своих местах. Берёт ключи и выходит.

Ледяной ветер хлещет по лицу. Л’Акуила — один из самых холодных городов Италии. На востоке, под небом, в котором ещё чувствуется ночь, ясно виден могучий Гран-Сассо: белый от снега, увенчанный тяжёлыми серыми облаками.

Мимо подъезда дома Пьетро, номер 45 на корсо Федерико II, торопливо проходят двое. Пьетро поднимает воротник. Дрожь пробегает по костям. Мутти на раздолбанном редакционном Clio пока не видно. Пьетро смотрит, как пекарь поднимает ставни. Лязг металла наполняет улицу исторического центра.

— Хорошего дня, доктор! — кричит ему пекарь.

Непрошеная фамильярность. Пьетро больше сюда не зайдёт. С клиентами не фамильярничают. Клиент покупает, платит, с ним прощаются — и всё. Клиента не спрашивают: «Как обычно?» — иначе Пьетро непременно сменит магазин, а то и привычки. Никакого «как обычно» не существует. Никогда. Он терпеть не мог, когда кто-то или что-то вставало поперёк его жизни. Даже пекарь, вообразивший, будто знает, сколько и какого хлеба он купит.

Пыхтя, словно трубка, он идёт к перекрёстку с виа XX Сеттембре, куда легче подъехать на машине.

Пробитый, дымящий глушитель Clio грохочет по проспекту. Тормоза жалобно визжат. Мутти останавливается и открывает дверь.

— Ну что, Пьетро, как спалось?

— Пожалуйста… Полчаса со мной не разговаривай, — отвечает он.

Тот умолкает. Мутти почти всегда слушается. Уже тридцать лет он работает газетным фотографом и звёзд с неба не хватает. Снимает хорошо. Но большего от него не жди.

Машина пересекает исторический центр города, который всё ещё свернулся калачиком под одеялом, и выезжает на провинциальную дорогу к Фонтанефредде.

Дорога — сплошное зеркало луж. Машин мало. Вдали начинают синеть горы; чёрные леса лежат на склонах и хребтах, словно покрывало. До Фонтанефредде около десяти километров, не больше десяти минут езды.

— Кофе пил?

— Да где там, — отвечает Мутти.

— Может, остановимся на заправке? Время есть.

— Как скажешь… — отвечает фотограф и включает поворотник.

Они выходят из машины. Кольцо гор скрывает солнце, которое окрашивает охрой брюхо облаков. Воздух здесь разреженнее. Тишину нарушают лишь редкие грузовики, поднимающие веера воды.

В баре полно народу. Дальнобойщики, рабочие, дым и винный перегар. Пьетро никогда не любил запах алкоголя. Он всегда считал спиртное уделом слабых, уделом проигравших.

— Два кофе… Один с холодным молоком, — говорит он кассиру и расплачивается.

Кассир выкрикивает заказ бармену, и тот мечется перед кофемашиной Faema, как механик Ferrari на пит-стопе. Пьетро и Мутти протискиваются сквозь толпу у стойки. Поработав локтями, отвоёвывают себе сантиметров двадцать.

— Два кофе, один с холодным молоком… — говорит бармен и небрежно швыряет перед ними две чашки.

Пьетро смотрит на него тяжёлым взглядом. Словно готов наброситься. Потом угрожающий блеск в глазах гаснет.

Но фотограф, хоть умом и не блещет, этот блеск в глазах журналиста замечает.

— Что-то не так?

— Нет… Всё в порядке, Мутти. Всё в порядке, — отвечает Пьетро и отпивает кофе.

Он поднимает глаза к зеркалу за стойкой и видит в отражении женщину, которая там, среди полок, раскладывает сладости. Под униформой Agip угадывается отличная фигура. Все изгибы на месте, грудь соразмерна плечам.

— Ничего девчонка, а? — Мутти тоже её заметил.

Девушка поворачивается к залу. Нос с горбинкой, на правой щеке две огромные родинки. Она улыбается вошедшему посетителю. Ещё и одного зуба не хватает. Но она спокойна, отдохнувшая и, кажется, ни о чём не думает, кроме того, как расставить леденцы от кашля.

— Господи… — говорит фотограф, увидев её лицо. — Какая жалость… Такое славное тельце пропадает зря, я прав?

Но Пьетро не отвечает. Ставит чашку на стойку и направляется к выходу. Мутти бежит следом, как щенок, на ходу торопливо обматывая шею шарфом.

Вот же зануда, — думает он, — никогда не расслабляется…

* * *

— Это Пьетро Сини, с сегодняшнего дня он будет учиться в вашем классе. Поприветствуйте его, — сказал директор, глядя на ребят, которые сидели за партами, скрестив руки.

Все улыбались. Но улыбки были зловещими. Доверять им не стоило.

— Пойдём со мной, Пьетро… Сядешь здесь, рядом с Диего…

Она отвела меня за последнюю парту у дальней стены, вплотную к карте Европы. Диего не подвинул своё толстое, прыщавое тело ни на сантиметр. Я забился в угол.

— Лучше пересядь, коротышка! — прошипел он мне в лицо.

— Всем хорошей работы… — сказал директор и вышел.

— Попрощайтесь с господином директором, — велела синьора Джицци с учительского места.

— До свидания, господин директор! — хором произнёс класс.