Это была красивая кондитерская в центре. Старинная и уютная, она принадлежала пожилой паре. Муж сидел за кассой, жена стояла за прилавком. Полки ломились от ёлочных шаров и серебряной мишуры. Казалось, под тяжестью туррона и джандуйотти старые деревянные полки вот-вот рухнут.

Я посмотрел на Джино, своего слугу.

— Давай! Сейчас!

Он разжевал Alka-Seltzer, рухнул на пол и начал хрипеть. Все бросились к нему. Крики, пена изо рта. Какой-то мужчина собирался купить панеттоне. Бросил его и в испуге выбежал.

Владельцы кинулись к Джино, а тот бился, словно мышь в капкане, мотал головой, бормотал и разбрызгивал белёсую слюну.

У меня было несколько секунд. Страха не было. Я ничего не чувствовал. Сердце билось ровно. Так и надо: сохранять спокойствие и двигаться как можно быстрее.

Сладости и конфеты меня не интересовали. Целью была касса. Я обогнул прилавок, и мне повезло: касса была открыта. Поднял лоток с мелочью. Под ним лежали банкноты. Сгрёб их и сунул в карман.

Никто не заметил. Никому нет дела до одного мальчика, когда другие двенадцать кричат и смеются, глядя на лежащего Джино.

Я вернулся к своему слуге. Тот приоткрыл глаз, я кивнул, и он начал постепенно успокаиваться. Это был сигнал. Учитель поднял его. Кто-то дал платок вытереть рот. Джино изображал головокружение.

До сих пор не понимаю, как они могли поверить — актёр он был ужасный. Думаю, всё решал Alka-Seltzer. Он добавлял происходящему драматизма. Ребёнок с пеной у рта — зрелище неприятное.

Джино выполнил свою работу. И избавил себя от рождественского посвящения. Мы вышли на воздух и растворились на улицах центра. Я добыл больше трёхсот тысяч лир.

Вечером в спальне Джино подошёл ко мне со своей бобровой мордой и гнилыми зубами.

— Сколько мы взяли?

— Мы? — переспросил я, тяжело на него посмотрев. — Взял я, Джино. Ты раб, делаешь только то, что я велю. И всё.

Не знаю, что было у Джино в голове в тот вечер. Но он взбунтовался.

— Ничего мне не дашь? Тогда я расскажу синьору Марини…

— Неправильный ответ! — сказал я.

Я взял его за ухо. В спальне никто не обратил внимания. Джино был моим слугой, и никого не интересовало, что я с ним делаю.

Я отвёл его в туалет. Он смотрел на меня. Боялся.

— Ты делаешь то, что я велю, — сказал я.

Потом ударил его так сильно, что голова мотнулась в сторону. Джино упал. Глаза блестели от слёз.

— Нет… Нет… — пробормотал он.

Я перевернул его и стянул брюки.

— Прошу тебя… Нет… Сегодня Рождество!

Мне стало смешно. Какая разница? Джино должен быть наказан, и всё. Только мне не хотелось. Член был вялым.

Я взял щётку для унитаза. Ручка деревянная. Намылил её, пока Джино умолял.

— Молчи, Джино. Или хочешь каждую ночь бояться, что я приду и подожгу тебя?

Я взялся за ручку и начал вводить её в него. Он сопротивлялся. Плакал и сопротивлялся. Я сильно ударил его по затылку.

Постепенно почувствовал, как мышцы расслабляются и принимают наказание. Он не мог тягаться со мной. Не справлялся. Ручка была наверняка толще моего члена. Я решил, что сантиметров десяти достаточно, и загнал её внутрь. Он стонал от боли, как свинья.

— Больше никогда не смей… Никакого бунта против хозяина… Я ясно выразился?

— Да… Да… — сумел выдавить он сквозь слёзы.

Щётка причиняет боль. Я сам пробовал дважды.

Когда Джино подрастёт, он отыграется на ком-нибудь другом, — думал я. А пока должен терпеть.

Я двигал ручку внутрь и наружу. И мог продолжать сколько угодно, хоть до глубокой ночи. Чем дольше двигал, тем меньше чувствовал сопротивление. Ввёл ещё на пару сантиметров.

Он поднял голову, вздрогнул. Больше не плакал. Глаза закрыты. Дерево било в него, но сам он словно находился за световые годы от туалета, интерната и меня.

Я посмотрел. Член у него стоял. У меня тоже. Я вынул щётку и вставил свой. Дерьмо этого животного испачкало всю ручку. Потом ему придётся её вымыть.

— Ты делаешь то, что я велю… Скажи: «Да».

— Да…

— Да — что?

— Я делаю то, что… ты велишь.

Этого было достаточно. Я вынул член. Он был весь в грязи.

— Животное! Смотри! Теперь вымой его.

Джино открыл глаза. Я подошёл к раковине.

— Давай мой. Я сказал — мой!

Он пустил воду и начал смывать всю эту мерзость. Медленно. Осторожно.

— Теперь вытри.

Он огляделся. Хотел взять туалетную бумагу. Потом ему пришла идея. Он встал передо мной на колени. Взял в рот и принялся сосать, словно рожок мороженого.

В этом не было нужды, посвящение закончилось. Я резко выдернул член у него изо рта и ударил кулаком по шее. Он упал.

— Ты что творишь, мать твою? Ты голубой, что ли? Пошёл к чёрту, Джино… Проси прощения и целуй мне ноги!

Посвящение всегда заканчивалось так. Целовали ноги главе. То есть мне.