Массимо продолжает смотреть наружу. Думает о Соне, которую душили, пока она терпела мучения, каких не должен испытывать никто. Ему нужно что-нибудь горячее в желудок. Что угодно, лишь бы горячее. Он стоит на ногах после четырёх часов сна и спрашивает себя, как ему удаётся держаться и долго ли ещё он сможет.

— Знаешь, в конечном счёте мы с тобой делаем одну работу? — говорит Массимо.

— Да ну? — отвечает Буратта, кладя трубку на пепельницу.

— Ты видел глаза родственников жертв? Они такие же, как у близких безнадёжно больных. У них больше нет надежды на жизнь. Они просят лишь разрешения оплакивать нечто конкретное. Имя виновного — будь то убийца или разъедающий рак. Они зависят от тебя. Хотят услышать от тебя правду. А ты не можешь её дать.

Приходится выдумывать какую-нибудь чушь… Хочется сказать: убийцу вашей дочери зовут так-то, он живёт на такой-то улице, ему столько-то лет, и столько-то он проведёт в тюрьме.

Комиссар поворачивается к своему давнему другу. Тот уснул. Дым из трубки медленно поднимается над пепельницей и вместе с ароматом расходится по пустой комнате.

— Спокойной ночи, Раффаэле.

Массимо вытряхивает трубку врача и уходит из больницы.

* * *

В интернате убирала девушка по имени Мириам. Я хорошо её помню: во-первых, она была ненамного старше нас, во-вторых, за пять тысяч лир с ней можно было переспать.

Она убирала спальни, пока мы сидели на занятиях. Мне было восемнадцать, до конца этой тюрьмы оставалось недолго. Я ни разу не занимался любовью и никогда не видел живую голую женщину. Только картинки в журнальчиках, фотографии и рисунки. Мои товарищи тратили на Мириам все деньги, какие удавалось раздобыть, а она пополняла жалованье. Мне не хотелось, но по интернату начали говорить, будто я гомосексуал. Это было плохо. Только потому, что я правильно говорил, был первым почти по всем предметам и не хотел идти к Мириам. Я видел в ней колодец, который все почему-то старались наполнить. Если уж делать это, то за стенами интерната и с той, которая хочет только меня. Мне нужна была женщина, а не многоквартирный дом. Следовало прекратить разговоры. И одним зимним субботним днём, серым, как все прочие, я решил, что время пришло.

Старших по субботам после десятичасовой мессы отпускали в город. Нужно было только вернуться к семи.

В одиннадцать утра я уже был в городе и искал женщину. Волосы должны быть длинными, всё остальное неважно. В час тридцать пять я ел пиццу. До Рождества оставалось немного, магазины работали. Людей было много, и через стеклянную дверь пиццерии я смотрел на прохожих. Потом увидел её. Блондинка с длинными волосами. Одна. Полновата, лицо не слишком красивое. Откровенно говоря, Мириам была лучше. Но для моей цели подходила. Я взял фотоаппарат. Пластмассовый Kodak. Зарядил плёнку. Я был готов.

Я вышел из пиццерии и пошёл за ней. В руках пакеты, на вид примерно моего возраста.

— Разрешите? — остановил я её. — Меня зовут Пьетро, я из Пармы и плохо знаю город. Вижу, вы покупаете рождественские подарки… Можно пойти с вами? Покажете мне магазины…

Она улыбнулась. Её никогда не останавливали на улице. Карие глаза, чуть слишком большие, одета как королева британской поп-музыки. Волосы крашеные, белые сапоги до середины икры. А я был элегантен, вежлив и хорошо выглядел с уложенными гелем волосами.

— Конечно… — сказала она. — Я из Катандзаро… но уже три года живу здесь, в Турине.

Некоторое время мы шли вместе. Она говорила без остановки, словно не могла дождаться, когда вывалит на кого-нибудь годы молчания.

— А как ты оказался в Турине из Пармы?

— Мой отец промышленник… дела… да и город красивый!

Я сказал это, глядя на сигналившие машины и закутанных прохожих, не удостоивших нас взглядом.

— Холодновато — ответила она. — Зато работа есть. Папа работает на Fiat.

— Великая мать. Забавно, мой отец как раз заключает сделку с генеральным директором Fiat… наша фабрика — поставщик концерна… но через несколько недель мы вернёмся в Парму.

— А школа?

— Какая школа. Я в университете. На юридическом. Стану адвокатом, как папа.

— А-а…

В глазах у неё загорелся блеск. Она уже подсчитывала мои деньги.

— Что тебе надо купить?

— Кое-что для мамы. Думаю, здесь подойдёт.

И указал на ювелирный магазин. Она сглотнула, и мы вошли.

Продавец лет сорока двинулся навстречу, потирая руки.

— Могу вам помочь?

— Да… хотел посмотреть несколько браслетов… для мамы.

— Конечно. Можно узнать, на какую сумму вы рассчитываете?

— Не знаю. Если вещь красивая, какая разница, сколько она стоит, верно?

Я посмотрел на девушку, и она кивнула.

— Кстати, я до сих пор не знаю твоего имени. Я Пьетро. А ты?

— Миа…

— Надо же, а я думал, это местоимение!

Она непонимающе посмотрела.

— Шутка.

Ювелир вернулся с несколькими браслетами. Я выбрал самый дорогой и примерил его на запястье Мии. Узнав цену, она едва не упала.

— Хорошо. Беру этот.

— Упаковать?