Ну и ладно. Вдруг получится так уснуть? И пусть мне приснится что-нибудь поприличнее того, что я уже сегодня видела.

Я заплакала об оставшихся где-то там, далеко, Лёшке и Жене, о своей совершенно непонятной дальнейшей судьбе и о том, что как всякая ерунда, — так непременно мне. И не заметила, как уснула.

1.8 Золотистый свет

На следующий день меня разбудили — громко и бесцеремонно.

— Поднимайся, болезная, Евдокия пришла тебя посмотреть, — сообщила Пелагея.

Какая там ещё Евдокия? Кто это и зачем?

Но если старичок-бурундучок был прав, то мне нужно срочно разбираться, кто тут есть кто, кто главный, кто последний и как они вообще здесь живут. И ещё злобная Ортанс, у которой к погибшей Женевьеве какой-то немалый счёт. Если прямо спросить — не расскажет ведь ничего, ещё воспользуется тем, что я ни в зуб ногой в происходящем, и навесит на меня вдвое больше, чем той Женевьеве причиталось. Поэтому нужно как-то… с осторожностью, в общем.

На душе было черным-черно. Я говорила себе, что Женя — взрослый мужик и Лёша тоже взрослый мужик, и они справятся. Они умеют решать проблемы, оба.

Но я-то как буду без них?

Я продолжала рационализировать, что если Женя уже дошёл до того, что изменяет с моей же помощницей и не скрывается, то было бы только хуже. И Лёша давно уже живёт сам. Так что я легко могла бы остаться в одиночестве и там — просто в одной реальности с мужем и сыном. С Лёшкой бы перезванивались изредка, с Женей встречались утром и вечером — и то если бы он не пошёл от меня к какой-нибудь юной красотке, а я б не стала держать. Это тридцать лет назад держала бы, а сейчас… нет.

Вот, значит, Женя, и не держись за прошлое. Уже как вышло, так вышло.

Заглянула Марья — и я смотрела на неё более внимательно, раз она при той Женевьеве с младенчества, и всю жизнь тоже потом вместе. Конечно, можно рискнуть, довериться и расспросить — но вот нужно ли, или я как-нибудь обойдусь? Потому что всяко правильнее будет не привлекать внимания к своему незнанию.

Но ведь я уже начудила тут, так? Может быть, хуже не будет?

— Чего там копаетесь? — спросила из-за печи Пелагея. — Шевелитесь обе, что ли, ведающая ждать не станет.

— Раз ведающая, то должна ведать, что быстро у меня сейчас никак не выйдет, хоть лоб расшиби об эту вашу печку, — заметила я.

Судя по всему, сгинувшая Женевьева была не из самых простых и может позволить себе покуражиться. Хоть бы и самую малость.

Но поднялась, при помощи Марьи натянула башмаки, провела пятернёй по лохматым волосам.

— Идёмте, госпожа, целительница ждёт, — сказала Марья.

Оказывается, та, кого назвали Евдокией, ждала ещё в одной комнатке — сколько их тут, маленьких и довольно-таки ухоженных? Полосатые половики, кровать с кучей подушек, у стены сундук — большой, хозный, окованный полосами металла. У окна лавка, и на той лавке женщина в чёрном, и с чёрным же платком на голове, одни глаза и сверкают — синие, яркие. Если по лицу судить — то моя ровесница или немногим помладше.

— Доброе утро, — кивнула я ей.

Марьюшка тоже что-то пробормотала из-за моего плеча.

— И тебе доброго дня, болезная, — кивнула местная врачевательница. — Садись. А это, что ли, ближняя твоя?

— Сестра моя молочная, — кивнула я, — ближе Марьюшки у меня никого не осталось.

Марья улыбнулась, да так радостно и счастливо, что я мгновенно поняла: правильно сделала, хорошо, так и надо.

— Ладно, пускай остаётся тогда.

Я села на лавку возле Евдокии и украдкой глянула на неё: лицо у неё странное какое-то, очень уж неподвижное, только глаза и шевелятся, будто маска надета. А с виду — нет, лицо как лицо, на том лице всё, что должно быть у человека. Платок повязан на голове плотно, только вот кудряшки светлые непослушные наружу всё равно лезут — торчат кончики, а возле ушей так и завитки. Ладно, не до неё сейчас, а до того, что она со мной может сделать.

— Голова болит? — спросила Евдокия.

— Кружится немного. И вижу неважно, — резкость плохо наводится.

— Спиной повернись и глаза закрой.

И принялась ощупывать мою голову кончиками пальцев. Сухими, твёрдыми, тёплыми. Спустилась сзади на шею, обтрогала каменные мышцы, и как вопьётся в них пальцами! Я взвыла, потому что больно, да и подскочила, наверное.

— Сиди, не подскакивай, — говорила Евдокия. — Плечи как камень, разве такие плечи должны быть у женщины? Мягкие, белые, нежные.

— Такие и были, — вступила Марья. — Пока госпожа жила, как госпожа, а не как несчастная узница. А в Бастионе не до мягкости, там бы выпустили, а всё прочее заново наживём.

— Не до жиру, быть бы живу, — согласилась Евдокия. — Скажу Пелагее, чтоб в бане сегодня хорошенько тебя попарила. А сейчас терпи.

И принялась разминать мне те самые каменные мышцы. Я уже была предупреждена и терпела, не вопила. Но было больно — так больно, что местами я просто разевала рот и дышала, и даже слёзы показались.