Обед вышел отменным, что там Марья ворчит про простое — да нормальная еда, хорошая, свежая и вкусная. Наверное, нужно помогать хозяйке варить, раз я никуда отсюда не денусь, но сил предложить помощь я в себе не обнаружила.

И после еды поблагодарила хозяйку и ушла обратно за занавеску. Только легла — и тут же провалилась в сон.

Сон вышел мутным. Мне почему-то виделось, что я от кого-то спасаюсь, а этот кто-то прямо наступает на пятки, никак не отстаёт. И никак не получалось оглянуться и посмотреть — кто это там, что за неведомый и такой страшный враг, что от него только бежать. Но я бежала — по лесной тропинке, куда-то вверх. И почему-то была весна, я знала, что весна, наверное, потому знала, что из сухой прошлогодней травы пробивались мелкие росточки, и даже цветочки — медуница, подснежники. Очень хотелось остановиться и перевести дух, но — нельзя. Догонят.

Я влетела на полном ходу прямо кому-то в руки, этот кто-то придержал, я подняла голову посмотреть, кто это… и проснулась.

Ну вот. Друг или враг поджидал меня где-то там, наверху? Теперь и не узнаешь. Но после такого сна хотелось немного проветрить голову.

После лечения Евдокии стоять было проще, намного проще. Голова не кружилась, и резкость в глазах наводилась проще. И не нужно было держаться за стенку, чтобы выйти наружу и не завалиться в процессе.

Солнце уже опустилось за горы, ещё немного, и станет темно. Пелагея и Меланья закончили дневные дела и переводили дух на крылечке дома. С ними сидела Марья.

— А вот и госпожа встала! Представляете, госпожа Женевьев, у вас тут есть свой дом!

— Какой ещё дом? — пробормотала я, усаживаясь на крыльцо.

— Вроде бы большой, так Пелагея сказала, — радостно вещала Марья. — Нужно завтра сходить и посмотреть!

Ну, посмотреть так посмотреть, что там за дом.

— А каким образом он мой? — не поняла я.

— Ну как же, — вздохнула Марья. — Вы всё-таки не помните. Целительница сказала, что так может быть, потому что вы сильно ударились головой, когда падали. А перед тем ещё и тонули!

— Нет, не помню, — вообще, эта Евдокия права, после сотрясения мозга могут быть ещё и не такие провалы в памяти, и если тонуть, то тоже.

Пелагея окинула меня взглядом, в котором ясно читалось: только ещё и беспамятных нам не хватало.

— Даст бог, вспомнишь, — махнула она рукой. — А вот Трезонка-то ваша почему-то не вернулась.

— Что там делать-то столько времени, в лесу! — изумилась Марья.

— В лесу много что делать, — назидательно сказала Пелагея. — И ягоду собирать, и грибы, и шишку бить, и охотиться.

— Только она ничего из того не умеет, — недобро усмехнулась Марья. — Только кляузничать да языком болтать почём зря!

— Жить захочет — научится, — отмахнулась хозяйка. — А если не вернётся — ну так искать её некому, все при деле.

Я ещё переваривала эту информацию — о том, что если я вдруг заблужусь в том самом лесу, то искать меня никто не пойдёт, — когда скрипнула калитка и вошла Ортанс Трезон.

Мокрая по колено, башмаки грязные, один чулок спущен и болтается, по чепцу видно, что грязными руками хватала и надевала.

— Вспомнишь, а она тут как тут, — заметила Пелагея. — Где тебя лешие носили весь день, болезная?

— Тебе о том знать необязательно, — сообщила Ортанс.

— Ошибаешься, — сурово сказала хозяйка. — «Отче наш» читай. Мало ли где ты там была и с кем. И что творила и что за тобой на мокрой юбке притащилось.

— Что? — нахмурилась та.

— А вот что слышишь. Читай давай, и за крест держись, иначе пойдёшь обратно. Больно мне нужно пускать в дом на закате всякое-разное из лесу!

И так она это сказала, что госпожа Трезон прямо испугалась, и достала из-под рубахи крест, и принялась читать — как умела. Язык оказался вовсе не тем, на котором говорили в Поворотнице, и звучал похоже на латынь.

И примерно со второй фразы я сообразила, что такое она говорит, — это и вправду была молитва очень сходного с нужным содержания.

Услышав «Аминь», Пелагея глянула на нас с Марьей.

— Верно она говорила?

— Верно, — кивнули мы обе хором.

— Ладно, проходи. Переоденься только, нечего грязь по дому растаскивать. Да в баню сейчас пойдём, я затопила. А после бани уже и поужинаем.

Известие о бане меня порадовало — помыться нужно. Попариться — так совсем хорошо.

Но напрягла мысль: кого или чего испугалась Пелагея? Что такого могла принести с собой из лесу Ортанс Трезон? И что она там целый день делала?

1.10 Привидится же

Следующее утро я снова встретила с болью, но это была понятная мышечная боль от вчерашнего массажа. Шея и плечи при движении отзывались той самой болью, и даже баня дело не поправила.

О нет, баня была хороша. Совсем простая — каменная печь, горка камней вокруг неё, деревянные полки — и всё. Четыре таза, и ещё один на печке, там горячая вода. Бочка с холодной водой — ополаскиваться. Берёзовые веники.