Я бреду во всей этой неземной красоте по лесу без дороги. Перешагиваю через деревья, обхожу такие завалы, которые не перешагнёшь, осторожно наступаю на кочки — чтобы не свалиться. Мох весь мокрый, хоть отжимай, и скользкий. Меня тоже уже можно отжимать.

Когда моя нога уже не поднимается, чтобы перешагнуть очередную кочку, я сажусь на мокрое дерево — свежее, недавно упавшее, ещё смолистое. Плевать. Буду в смоле, подумаешь. Не самое страшное, что бывает в жизни.

— Ну что, добрела? — спрашивают вдруг меня откуда-то из-за плеча.

Сама не знаю, что помогло не заорать, потому что, понимаете ведь, — идёшь такой, один, только ты, лес и дождь, и тут тебя спрашивают. Я повернула туда голову… да блин же, я ж этого мелкого старичка знаю! Видела уже!

— Ты чего меня пугаешь? — спрашиваю.

— Даже и не думал, — усмехается ещё, паршивец.

И не поверите — сухой, будто дождь ему нипочём.

— А что тогда? Что я тут делаю? Куда я добрела и зачем?

— Зачем — хороший вопрос, сама ответишь. Как сможешь. А вот куда — сюда.

— И что здесь у нас?

— Место такое, хорошее. Непростое. Людное, гостеприимное. Ничего, приживёшься.

— Да зачем мне тут приживаться?

— А почему бы и нет? — ещё и усмехается, гад такой!

— Почему не дома? Как мне попасть домой?

— Куда тебе домой, дома тебя в землю зарыли и камень сверху поставили! То есть они думали, что это ты. И если бы не мы, ты бы там и лежала. А ты тут сидишь. Правда ведь, хорошо? Лучше тут сидеть, чем под тем чёрным камнем лежать?

— А… зарыли-то кого?

— Женевьеву дю Трамбле, — имя старичок произнёс как-то неуверенно, или оно ему просто не слишком знакомо?

— И как нас перепутали?

— А вы похожи. С виду похожи, изнутри — разные, ой, разные.

— И что теперь?

— Живи и радуйся, что ещё? Она б здесь не справилась никак, а ты — должна. Я полагаю великой удачей то, что ты в воду полетела.

— Я… сама в воду полетела?

— Ты — да. Она — нет. Ты оступилась, не удержалась. И мужика ещё утянула за собой, но пальцы разжала, и он выплыл.

Точно, мне ж Вовка руку подал. А я всё равно не удержалась, выходит.

— И теперь-то что?

— Ничего, — пожимает плечами. — Живи да радуйся.

— Чему тут радоваться, скажи?

— Как это чему? — возмутился он. — Ей, значится, позволили по земле ходить и солнышко видеть, а она — «чему радоваться»?

— И кто это такой щедрый, что позволил?

— Всё тебе расскажи. Или сама узнаешь… или не узнаешь. А пока — дыши, живи, радуйся, что жива.

Я задумалась. Наверное, он прав? И… лучше так, чем… под тем чёрным камнем?

— И… кто я, где я? Я знала, зачем я и что я вообще делаю, а сейчас?

— Сейчас ты, я полагаю, одной частью лежишь у Пелагеи за печкой, а второй тут вот на меня глазами моргаешь. Наверное, эти твои части позже слепятся в одну, и будешь ты целая, станешь себе жить, как раньше жила.

— Как раньше не выйдет. Раньше у меня была семья и работа.

— Работы на твой век хватит. А семья — дело наживное. В Поворотнице мужиков одиноких — что омулей в море, выбирай не хочу!

— Я и не хочу. Зачем мне эти мужики? Дом у них убирать да еду варить?

— Иногда и еду сварить — благо великое.

— Может, и так. Только вот не нужны мне никакие мужики, понимаешь? Да ещё в этой вашей Поворотнице кто-то на меня здоровенный зуб имеет, уж не знаю за что. Затаил зло и не даёт покоя. Потому что со ступенек в тумане меня определённо кто-то столкнул. И эту вашу Женевьеву в воду тоже столкнули. Так что с безопасностью у вас тут плохо.

— Возьми и сделай хорошо, — ещё и смеётся, вот ведь!

— Да устала я, понимаешь? На этом свете сделай, на том свете тоже сделай! Никакого покоя! Сил никаких, понимаешь? Руки не поднимаются, ноги не ходят! А мне ещё не восемьдесят лет, рано быть старой развалиной!

— Ты того, не шуми, — он коснулся моей руки тоненькой маленькой лапкой. — Не шуми, всё образуется. Как-нибудь непременно образуется, потому что иначе не бывает.

— А когда образуется? И может быть, оно образуется так, что я ещё сто раз пожалею, что не под тем камнем?

— А ты не сдавайся, поняла? Тогда и образуешь как надо. Тебе надо, а не кому-то там. Ты баба умная и хваткая, разберёшься, что к чему. И имущество у тебя есть, курам на смех и вообще на птичьих правах, но есть. Отстоишь — будет у тебя своё, не придётся по чужим углам голову преклонять, то у Пелагеи, то, может, ещё у кого.

— Не хочу. Не-хо-чу — услышал?

— Чего ж нет-то, чай, не глухой, — усмехнулся дедок, — Ладно, бывай. Увидимся ещё. Не кисни, не молоко! Всё будет! И у тебя тоже, поняла?

Я ничего не поняла, но внимательно пронаблюдала, как дедок оборачивается бурундуком и исчезает в норе под деревом. Встала, опершись на дерево, огляделась… и вдруг очутилась в темноте и духоте.

Когда глаза чуть привыкли, то я увидела знакомую полосатую шторку, стенку и печку. Ночь, да? Ночь в доме Пелагеи? Эх, душно, но я ж пошевелиться не могу, совсем не могу.