Ну что — посмотрела. Нормальная обычная я. Только синяки под глазами стали ещё больше, нос заострился, губы обветрились.

Оглядела всю себя — как в каком-то костюмном фильме. Что к чему? Я не понимала ничего, а мало что я так не любила, как что-то не понимать. Нужно спрашивать эту Марью, что вообще происходит, да только… не сейчас, что ли.

За дверью слышались голоса, звенела посуда. Пахло едой, и мой голодный желудок громко заурчал. Тьфу ты.

— Пойдёмте, госпожа, — Марья уже забрала у меня зеркальце и куда-то его пристроила. — Обед готов, и пахнет-то как вкусно, вас, думаю, и при дворе такой вкусной рыбой не кормили.

При каком ещё дворе? Ладно, разберёмся.

Ходить в длинной юбке оказалось непривычно. Пришлось подхватывать и придерживать. В последний раз я надевала длинную юбку на позапрошлый Новый год, что ли, — там было такое платье, узкое, как перчатка, с голой спиной и очень длинное. Но в нём я так не запиналась, и ещё ж на каблуках, а у этих чудо-башмачков каблуков не было.

Мы выдвинулись в комнату с едой, и оказалось, что там ждут только нас. За столом уже сидели чёрный мужик и госпожа Трезон, девочка Меланья раздавала хлеб и ложки, а Пелагея большим деревянным черпаком разливала уху. Мужику, потом остальным.

Я сначала наморщила нос — потому что с костями, с головами и плавниками, — но запах был таков, что хотелось всё съесть вместе с головой.

— Чего смотришь, садись, — кивнула на лавку Пелагея, и мы обе сели.

— Вот теперь ты уже похожа на разумную женщину, дочь моя, — произнёс чёрный мужик, и это явно относилось ко мне.

Госпожа Трезон фыркнула — видимо, это обозначало всё, что она думает о моей разумности. Но её пока никто тут ни о чём не спрашивал.

— Ну так сами видели, отче, как вниз головой полетела и воды нахлебалась, — вздохнула Пелагея. — Некоторые после такого и вовсе не помнят, как их зовут да кто они.

Недостаток кислорода? Или как это ещё называется? В общем, если мозг не питать кислородом, там же что-то необратимо изменяется, правда? И у меня того, изменилось? Что я перед собой всё вот это вижу?

А потом оказалось — не только вижу, но ещё и ощущаю, потому что уха была из серии «ум отъешь». Правда, сначала все уселись, потом чёрный священник прочитал молитву — похоже на «Отче наш», только как-то немного не так, я пока не смогла уловить отличий. И язык не старославянский, кажется, или не церковнославянский; с другой стороны — что я знаю хоть об одном, хоть о втором? Ничего. В универе у меня была только латынь, и ту я благополучно позабыла за давностью лет в смысле правил грамматики и всего такого.

После молитвы уже стало можно приниматься за еду, и весь немалый чугунок ухи был съеден без остатка. Все косточки обсосали, все головы разобрали и съели из них всё, что подлежало съедению хоть как-то. Бульон у ухи был вкусный и прозрачный, морковка с крупой и корешками отлично уварились, зелень оказалась удивительно к месту, а хлеб — совсем свежий, будто недавно выпеченный.

В общем, покормили меня очень вкусно.

А по завершении, так сказать, трапезы священник дождался, пока Пелагея с Меланьей уберут со стола, смахнут в миску крошки и разольют по глиняным чашкам прохладный ягодный морс, и потом только сказал:

— А вот теперь я бы послушал, дочь моя, что ты расскажешь о своём прошлом, своей жизни и о том, как ты здесь у нас очутилась. И что собираешься делать.

1.5 Кто вы такие

— А чего её слушать, — госпожа Трезон зыркнула на священника. — Соврёт — недорого возьмёт!

Вот, пусть эта особа говорит, а я послушаю. Может, что-нибудь пойму, пока-то я ничего не понимаю.

— Это что же, выходит, тебя нужно слушать? — усмехнулся священник, кажется, он со мной согласен. — Звать-то тебя как?

— Ортанс Трезон, — сообщила та, задрав свой крючковатый нос. — Вдова служащего королевской канцелярии Арно Трезона.

— И каким ветром к нам занесло вдову служащего королевской канцелярии? — Он хочет знать всё про всех.

Впрочем, вдруг он здесь что-то решает? Что мы все знаем о здешних порядках? Да ничего.

— Я решила начать новую жизнь в новом месте, — она опустила глазки, сложила руки на коленях и медовым голосом продолжила: — После кончины супруга я обратила всё, что осталось мне после него, в деньги, и отправилась туда, где смогу принести пользу.

— Врёшь, — выдохнула Марья.

Эк они ненавидят-то друг друга, и что стало тому причиной?

— А тебе почём знать? — Всё, нет больше кроткого взгляда, есть плохая попытка сурового начальника.

Плохая — потому что хорошему нет нужды доказывать с пеной у рта, что он начальник и что к его словам нужно относиться серьёзно.

— Потому что честных женщин королевский дознаватель за руку не приводит, ясно? — прошипела Марья.

У неё даже кудряшки возмущённо тряслись — так мне показалось.

— А ну, замолчали, и не сметь рта раскрывать без дозволения, — негромко сказал священник, глядя на обеих.