Там были ещё постройки, наверное, в них кладовые и скотина? Или что тут у них? Вообще, обуться надо было, босиком я ходить не умела и не умею.

Так, вон там, кажется, калитка. Я дошла до неё, хотела открыть… и чуть не получила по лбу, потому что калитку открыл кто-то снаружи.

Я увидела высокого мужчину в чёрном вылинявшем долгополом одеянии. Он с удивлением вытаращился на меня: что это тут такое? Взгляд прозрачных серо-зелёных глаз меня всё равно что наизнанку вывернул и потом обратно свернул.

— Что за шум тут у вас посреди белого дня? — спросил он сурово.

— А что, днём шуметь нельзя? — спросила я. — Может, вы расскажете, где взять лодку и как попасть к цивилизации?

— Куда-куда попасть? — нахмурил он свои кустистые брови.

— К людям, — сообщила я.

— А здесь-то тебе что, не люди, что ли? — И смотрит так сурово, будто я ему что-то не то сделала.

Обманула со сделкой, вот. Оконные блоки зажилила.

— Так мне домой надо, — я не сдавалась.

— Далеко пойдёшь-то? — и кивает на меня. — Совсем рехнулась баба.

Я посмотрела на себя — босиком, нечёсаная да в рубахе — и только вздохнула. Ну да, в таком виде только с людьми и разговаривать, он прав. И ноги что-то снова ослабли.

— Пошли, — он крепко подхватил меня под руку и повёл обратно — к Пелагее и ругающимся Марье и госпоже Трезон.

1.4 Как приличная женщина

Дальше было как-то круто: Марья подхватила мою вторую руку, и вдвоём с мужиком они живо доставили меня в дом. Там уже мужик что-то буркнул под нос про дурное воспитание, а Марья повела меня в комнату с лежанкой.

— Одевайтесь, госпожа. Потом будем есть. Потом разговаривать, — вздохнула она.

— Вот послушала бы твою ближнюю, разумная она, — мужик зыркнул глазами и ушёл во двор.

— Кто это? Чего это он тут без стука входит, глазами зыркает и командует?

— Так это здешний святой отец.

— Чего? — вот только ещё святых отцов мне не хватало.

— Он самый, — закивала Марья. — Он вчера приходил, когда вы в беспамятстве лежали, и молился за ваше здравие. И Пелагея с девочкой вместе с ним.

— Девочка Пелагее не дочка? — удивилась я.

— Нет, сиротка приёмная. С её родителями что-то произошло зимой, я не поняла что. Но их больше нет, и Пелагея её взяла. Её мать Пелагее какая-то дальняя родня. А у Пелагеи дом большой, а все дети — где-то.

— Хоть живы?

— Вроде да. Только мужа нет.

— И то хорошо, что живы.

— Да. И она вчера звала к вам женщину, та живёт где-то тут совсем в лесу, одна, и знает травы, и не только, может, и целитель, я в щёлочку видела, как она с вами сидела и кончиками пальцев вашей головы касалась. И сказала: если вы сегодня днём не проснётесь, звать её ещё раз.

— Постой, а деньги?

— Какие деньги?

— Ну, за осмотр и лечение? — Или не деньги, но что-то ещё.

— У них с нашей хозяйкой какие-то свои счёты, Пелагея только рукой махнула, а та сказала — сочтёмся после, если уже не сочлись. И ушла, темно уже было, поздно.

Марья говорила и одевала меня — во что-то дивное. Я не сопротивлялась — нужно же понять, что вообще происходит.

Мне, чтоб прилично выглядеть по местным понятиям, полагались чулки — тонкой вязки, светло-серые с красными стрелками, на ощупь мягкие, будто новые. Юбка из тёмно-бордовой шерстяной ткани, такой же жакетик — да не просто так, а жёсткий, будто у него косточки внутри. Я осторожно потрогала: а и правда, косточки. И ещё косыночка — закрыть вырез рубахи, её Марья приколола спереди к жакетику, а сзади заправила внутрь.

На ноги мне надели башмачки — вот не подберу другого слова. Мягкие, кожаные и очень удобные. На шнурках, Марья те шнурки завязала.

Дальше она расчесала мои космы непонятной длины — я недели две не могла собраться и записаться к парикмахеру, подстричься и покраситься. И на яхте старалась лишний раз в зеркало не смотреть, чтобы не встречаться с тем чудовищем, которое глядело на меня с той стороны. И думала, что вот вернёмся в город, и там я сразу же и в парикмахерскую, и ногти сделаю, и к косметологу, и на педикюр. А пока — концы отросли, и уже вовсе не блондинистые, а тёмные, как у меня от рождения и было. Только вот седеть я начала в последний год и не придумала ничего лучше, как стать блондинкой — вдруг седину меньше видно будет? Ну что, если следить, то и не видно ничего, а если как я сейчас, то люди шарахаются, проверено.

Но Марья не выказала никакого удивления, зачесала волосы, водрузила на них чепец с рюшкой и завязала его сзади на шее. Я потрясла головой — вроде держится, не спадает. И то ладно.

— А… зеркало у нас есть? — спросила я Марью.

— Как не быть? — Та метнулась за шторку, там что-то искала, потом принесла зеркало.

Мамочки, да это ж музейный экспонат! Оправа филигранная, похоже, серебряная, на обороте вставка вроде эмалевой, нарисована важная дама с длинными волосами и расчёской. Ладно, я ж не за этим попросила, я ж на себя хотела посмотреть.