— Вандализм в целом, — уточняет он, совершенно не смутившись резкостью моего вопроса. — Случайная порча имущества, кражи и тому подобное. Без записей с камер или свидетелей мы мало что можем сделать, кроме как составить рапорт для вашей страховой. Учитывая, что тот, кто это сделал, даже писать не умеет, скорее всего, это была парочка малолеток, шатающихся по центру от нечего делать. Случись такое со мной, я бы не стал копать глубже.

— По всей улице висят камеры, — указываю я, кивая на ближайшую, установленную над вывеской магазина.

— Это частная охрана, она не в юрисдикции полиции. Вам придется связываться с владельцем каждого бизнеса и запрашивать записи, а они не всегда идут навстречу без ордера. На получение ордера уйдет несколько дней, и это только если судья его подпишет.

— И это всё? — тихо спрашивает Хейли. — Оформить рапорт и надеяться, что это не повторится?

В стоическом взгляде офицера-девушки проскальзывает жалость.

— Я знаю, это выводит из себя. Мой совет: меняйте свои привычные маршруты, паркуйтесь в разных местах, может, установите видеорегистратор. И если этот парень подойдет к вам или свяжется с вами вне работы — фиксируйте всё и немедленно звоните нам.

Они заканчивают составлять рапорт, дают Хейли номер дела и уезжают, раздав пустые обещания «быть начеку».

Когда их патрульная машина исчезает за поворотом, Хейли судорожно выдыхает.

— Примерно такой помощи я и ожидала.

— От них никакого толку, — бормочу я, продолжая смотреть на изуродованную краску. Под флуоресцентным светом уличных фонарей буквы на дверце Хейли, кажется, пульсируют злобой. А лишняя буква делает все только хуже. Будто он так спешил причинить ей боль, что даже не потрудился написать слово правильно.

— Придется звонить в страховую. Узнавать, как это закрасить. — Она достает телефон, но руки все еще дрожат.

— Хейли. — Я делаю шаг, мягко забираю у нее телефон и опускаю его в ее карман. — Позвонишь им утром. Тебе нельзя сегодня ехать домой одной. Не после такого.

— Я в порядке…

— Пожалуйста. — Слово звучит немного отчаянно, но, полагаю, я и правда в отчаянии. — Позволь мне хотя бы поехать за тобой. Чтобы убедиться, что ты добралась целой и невредимой. Или позвони Рейчел. Просто позволь кому-нибудь проследить, что ты спокойно зашла в дом.

Она долго изучает мое лицо, прикусывая щеку изнутри, словно там кроется ответ на вопрос о выборе между независимостью и страхом. Наконец, она кивает.

— Хорошо. Спасибо.

Дорога до ее квартиры превращается в пытку. Я держусь прямо за ее внедорожником, высматривая любые признаки слежки, любую машину, которая мелькнет больше одного раза. Изуродованный бок ее машины бросается в глаза каждый раз, когда мы проезжаем под фонарем, — постоянное, гребаное напоминание о нем.

Я планировал сегодня ее поцеловать. После того, как провожу до машины, после нашего идеального ужина. Этот момент казался неизбежным — от лунного света над головой до того, как она смотрела на меня, пока мы шли. Легкая химия между нами весь вечер, казалось, имела лишь один возможный финал.

А вместо этого я тащусь за ней до дома, как телохранитель, пока в груди кипит ярость.

Она живет в старом здании, где нет никакой охраны, парковка плохо освещена и нет камер. Я подмечаю всё.

Я могу это исправить.

Она останавливается у обочины неподалеку от входа, я паркуюсь позади. Выйдя из машины, она выглядит изможденной, искорка в ее глазах, что была раньше, полностью погасла.

— Спасибо, что поехал за мной, — говорит она. — И за ужин. Прости, что все так закончилось. Тебе не нужно подниматься. Если просто подождешь здесь, я напишу тебе, когда зайду и включу везде свет.

— Не извиняйся. Ты ни в чем не виновата. — Мне хочется снова коснуться ее, притянуть к себе и пообещать, что все будет хорошо. И я хочу проводить ее до дверей, зайти первым, чтобы проверить квартиру и убедиться, что ей безопасно заходить.

Но я не могу переходить границы.

Не могу навязываться, если она этого не хочет. Поэтому я говорю:

— Отдыхай. И напиши, когда будешь внутри. Я подожду здесь, пока не удостоверюсь, что ты дома.

— Хорошо. — Она медлит, затем быстро целует меня в щеку. — Спокойной ночи, Коул.

Не успеваю я ответить, как она уже спешит к подъезду, открывает дверь и скрывается внутри. Я стою как вкопанный, не отрывая взгляда от здания, пока не загорается свет в квартире на втором этаже — предполагаю, в ее. Стараюсь не обращать внимания на то, что это крайнее окно слева, до которого проще всего добраться по пожарной лестнице. Через несколько секунд приходит эсэмэска, и я с облегчением выдыхаю.

Хейли:

Я дома. Проверила все шкафы, никого нет. Еще раз спасибо за сегодняшний вечер.

Дорога обратно в квартиру проходит в тумане едва сдерживаемой ярости. Костяшки пальцев белеют от того, как крепко я сжимаю руль, а челюсть ноет от напряжения.

Ларс, мать его, Уинтерс. Или, как я теперь буду его называть, Ларс-Говнюк.

Это имя кружит в моей голове, как стервятник. Зловещее. Подлое. Омерзительное.