— Единственное, что я вижу, — это труса, который слишком боится столкнуться с последствиями собственных поступков, — я плюю ему в лицо, не обращая внимания на его жалобный всхлип, когда прикладываю нож к его щеке. — И человека, который из-за своей неспособности заткнуться заставит меня опоздать на ужин. Последний шанс, Блимка. Если хочешь жить, сделаешь то, что должен.

Взгляд Даррена мечется между мной и ножом. Капля крови стекает по его шее, а губы дрожат.

Мужчины всегда выглядят такими жалкими прямо перед смертью.

Судорожно вздохнув, он выхватывает оружие из моей руки. Я ожидаю, что он попытается ударить меня ножом — обычно эти ублюдки именно так и поступают, — но вместо этого он медленно подносит руку к джинсам и расстёгивает ширинку. Шмыгнув носом, он вытаскивает свой маленький, ничем не примечательный член, и его снова сотрясают рыдания.

На мгновение он медлит, словно думает, что сейчас я рассмеюсь и скажу, будто всё это шутка. Какая-нибудь грандиозная постановка, затеянная лишь для того, чтобы проверить, насколько далеко он готов зайти в попытке искупить свои грехи. Но когда я скрещиваю руки на груди, теряя терпение, он подносит лезвие к своим гениталиям и начинает резать.

Крик, который срывается с его губ, совсем не похож на человеческий. Я ухмыляюсь, наблюдая, как из раны начинает хлестать кровь. Каждый новый порез сопровождается очередным воплем — настоящей музыкой для моих ушей. Лицо Даррена становится белым, как мел: потеря крови и шок постепенно дают о себе знать, а до моего носа доносится металлический запах крови, смешанный с запахом пытки и боли.

Наблюдать за его страданиями, видеть, как он корчится и заливает асфальт кровью, принося жертву, которая даже близко не способна подарить ему искупление, — всё это дарит мне покой. Я выпрямляюсь и отступаю на шаг. В моих жилах нет ни капли раскаяния, пока он тянется ко мне, на последних вздохах умоляя о помощи, — помощи, в которой я ему отказываю.

Когда он оказывается на самой грани смерти, балансируя на той тонкой, едва различимой черте, за которой сознание начинает угасать, а тело — отключаться, я силой вырываю нож из его руки. Вытираю лезвие о подол своей рубашки, хмуро глядя на то, как сильно он испачкал рукоять.

Ничто не выводит меня из себя так, как неуважительное отношение к чужим вещам.

— Я расскажу тебе один секрет, Даррен, — шепчу я, приседая рядом с ним так низко, чтобы моё лицо стало последним, что он увидит перед тем, как его сердце перестанет биться. — Знаешь, раньше я очень злился на тебя за то, что ты сделал. Но теперь, когда мы оба прекрасно знаем, что тебя ждёт, ты ещё и решил потратить столько времени на то, чтобы наконец сдохнуть. Из-за этого мне придётся добираться до моей девочки дольше, чем хотелось бы. А потому — и ещё потому, что ты самый мерзкий, отвратительный и уродливый экземпляр человеческого рода, с которым мне когда-либо доводилось иметь несчастье столкнуться.

Я похлопываю его по щеке, затем снова беру нож и вонзаю ему в живот. Отсутствие какой-либо реакции на то, как лезвие погружается в его тело, говорит мне всё, что нужно знать. Я поворачиваю нож по часовой стрелке, и его грудь в последний раз приподнимается — он испускает свой последний вздох, после чего окончательно затихает. — Теперь все в аду будут знать, как встретить тебя, когда ты туда явишься. Надеюсь, твоя душа застрянет в чистилище до скончания времён.

Я жду, отсчитывая до двухсот, прежде чем вытащить нож из его плоти и подняться на ноги, удовлетворённый тем, что ещё одно дело завершено.

Никто не станет скучать по этому человеку. Никто не будет его искать, но даже если кто-то и начнёт поиски, они никому не расскажут, что нашли. Избавиться от тела будет нетрудно, как и привести всё в порядок. Мутные воды флоридского пруда, расположенного по другую сторону малолюдной дороги, — идеальное место, чтобы избавиться от улик, которые полиция даже не сочтет нужным искать.

Мне не нравится убивать людей. Испытываю ли я прилив адреналина, когда вонзаю нож в того, кто заслуживает невыносимых страданий? Чёрт возьми, ещё как. Приятно ли наблюдать, как хищник молит о пощаде, хотя сам никогда не проявлял ни капли милосердия к своим жертвам? Безусловно. Но я ненавижу сам факт того, что всё это вообще существует. Ненавижу, что в мире есть настолько жестокие люди, что приходится прибегать к крайним мерам, чтобы они больше никогда не смогли причинить кому-либо вреда. И пусть это звучит до чёртиков банально, но если бы всё зависело от меня, моим единственным желанием был бы мир во всём мире. Мир, в котором никто не страдает, где каждый может жить, не опасаясь за собственную безопасность, зная, что он защищён.

Я не смогу избавить мир от каждого мерзкого ублюдка вроде Даррена Блимки, но сегодня ночью люди могут спокойно засыпать, зная, что среди них стало на одного демона меньше.