Я хмурюсь, глядя на изображение на экране. Он стоит, прислонившись к наружной стене какого-то здания, одна нога согнута и приподнята позади. Лицо скрывает мотоциклетный шлем, и мой пульс резко учащается.

— Меня нет в твоём доме, Мэкс.

— Нет?

— Я был у тебя дома. Но теперь меня там нет.

— Это ты стирал мою одежду? — шепчу я.

— Да.

— И заполнял холодильник продуктами?

— Ага. И не забудь про новый матрас, который я тебе купил.

— Ты… — я сглатываю и тру лоб, чувствуя, как тревога впивается когтями в основание позвоночника. — Ты смотрел, как я довожу себя до оргазма. Да как ты посмел? Я не давала на это согласия, ты, чёртов извращенец!

— Правда? — он склоняет голову набок. — Ты раздвинула шторы. Сама сказала, что хочешь, чтобы я смотрел, как ты ласкаешь себя. И знаешь что? Я смотрел.

Я не знаю, хочется ли мне кричать или смеяться. Не понимаю, его поступки — это собственническое поведение или проявление нежности. Голова болит от попыток оправдать то, что он натворил, но от его слов тело охватывает жар, пока правда постепенно выходит наружу.

— Мне нужно идти, — говорю я, и сама удивляюсь разочарованию в собственном голосе.

Я должна завершить звонок и связаться с полицией. Сменить замки, а потом найти новое жильё.

Хантер пытается что-то добавить, но я отключаюсь, прежде чем он успевает оправдаться.

Я не понимаю, почему меня расстраивает, что его здесь нет. Может, потому что на меня разом обрушилось слишком много информации, слишком много открытий, о которых я предпочла бы не знать. А может, в глубине души я испорченная извращенка, которой нравится, что он приложил столько усилий, чтобы у меня была еда и чтобы разобраться с накопившимися домашними делами.

А может, мне втайне нравится, когда за мной наблюдают, а я об этом не знаю. Тёмное, обжигающее желание, чтобы он переступил черту моего согласия, опьяняет меня. Оно показывает, кто он на самом деле: человек, который не так уж мил, как кажется на первый взгляд. И мне становится интересно, на что ещё он способен.

Я выдыхаю и направляюсь на кухню — мне срочно нужно что-нибудь покрепче. Возвращаю нож в подставку и хватаюсь за столешницу, ничуть не удивляясь тихому стуку в заднюю дверь.

Поворачивается замок. Ручка опускается. По коридору раздаются тяжёлые шаги, и, оглянувшись через плечо, я вижу Хантера.

При виде него у меня буквально слюнки текут. Чёрный наряд невероятно сексуален: тёмные мотоциклетные штаны обтягивают его бёдра словно вторая кожа. Майка ничуть не скрывает его рук, зато выставляет напоказ татуировки — настоящее произведение искусства, буйство красок и узоров.

— Мэкс, — он направляется ко мне, и у меня перехватывает дыхание. — Что случилось?

— Кроме того, что и так очевидно? Ты вломился в мой дом. Мы знакомы от силы шесть секунд, а ты уже считаешь, что можешь так себя вести?

— Что ещё не так? — Хантер касается моей щеки, мягко проводя по ней рукой в перчатке. — Ты расстроена.

— И ты можешь меня за это винить?

— Нет, — он тихонько мычит и идёт в гостиную, жестом приглашая меня следовать за ним.

Я не могу заставить себя возненавидеть его, когда он опускается в кожаное кресло напротив дивана и поднимает визор шлема, встречаясь со мной взглядом.

— Поговори со мной, ангелочек.

— Взламывать чужие дома и складывать женщинам бельё — твоё хобби? Сколько камер ты установил в спальнях других людей? Потому что я предполагаю, что именно так ты следил за мной, — я с трудом подавляю приступ отвращения. — Просто хочу примерно понимать, в какие дни мне ждать твоих услуг домработника, прежде чем ты переключишься на кого-нибудь ещё.

Уголки губ Хантера дёргаются.

— Максин.

— Не надо мне тут «Максин», — огрызаюсь я, замечая озорной блеск в его глазах. — Мы переспали. Ну и что? Пожалуйста, расскажи, за сколькими другими людьми ты следишь, чтобы я знала, какое место занимаю в твоём списке.

— Иди сюда, — говорит он, снимая шлем.

В его голосе звучит низкий, властный тон, от которого по позвоночнику разливается жидкий жар.

— Пожалуйста, — добавляет он уже мягче, и мои плечи опускаются.

Ноги сами несут меня через комнату к нему. Он похлопывает себя по коленям, широко расставив ноги и раскрыв руки, приглашая меня устроиться у него на коленях.

Я медлю, понимая, что, стоит мне это сделать, стоит уступить, и я уже не смогу держать на него обиду. Это будет означать принятие. Согласие с тем, что я не против его поведения.

Хантер терпеливо ждёт.

Он не давит и не пытается вытянуть из меня ответ силой. Просто смотрит на меня снизу вверх, моргая, а на его лице написано раскаяние. От этого у меня едва ли не разрывается сердце.

Я сажусь к нему на бёдра и расслабляюсь, когда он притягивает меня к своей груди и проводит пальцами вдоль линии моей челюсти.

— Я на тебя злюсь, — шепчу я. — Очень сильно злюсь.

— Это что, наша первая ссора, ангелочек?