— Рей? Ты что-ль? — сверху выглянула усатая голова, и пар от дыхания пополз вниз. — Ты чего бродишь, ночь на дворе. Еще и с волосяном.

— Не спится, — я приподнял горшок, и волосян внутри недовольно заворочался. — Иду ракеты ковырять, а это фонарь.

— Ночью? — изумился лопоухий парнишка, которому шапка явно мала.

— А днем мне их кто даст? — пожаловался я. — У меня то щиток, то пень.

— Лезь сюда, погрейся, — усатый мотнул головой на жаровню. — Успеешь еще со своими ракетами.

Пять минут ничего не решат, и я полез к ним наверх. С гребня видно ближнюю вышку, она чернеет над частоколом без единого огонька, а дальше за полем угадывается вал, и где-то на нем мигает одинокий костер.

Усатый проследил, куда я смотрю, и ухмыльнулся.

— Помнишь, как вы их ставили?

— Эту Бьерн поднимал, — я кивнул на вышку. — Мы с Хоргом на востоке возились.

— Да знаю я, — отмахнулся он. — Я про твою трехногую. Мы тогда всем караулом бегали глядеть, как ты старую валишь. Думали, пацан соберет все бревна себе на голову, а ты вона как…

— Хорг тогда выдал «хм» и «ладно», — припомнил я. — По его меркам, считай, расцеловал.

Лопоухий слушал, разинув рот, и усатый разошелся, рассказывал уже ему, а не мне.

— А потом Кральд приехал злющий, с кляузой в кулаке. Встал перед его вышкой и как врежет по столбу, с Основой, у меня аж в зубах отдалось. А она стоит! Он второй раз, а она хоть бы скрипнула!

— Да ну? — не поверил тот, — Сам Кральд? А хрена ему тут надо было вообще?

Видимо, этот новенький в страже, пришел сюда или с беженцами, или с переселенцами. Столько лиц в деревне появилось, что старые как-то успели затеряться в такой толпе.

— А городского мастера он тогда бракоделом обозвал, — добавил я. — Тот к вечеру и удрал на лошади.

— Так он и свои ставил, будто в огород колышки втыкал, — фыркнул третий, который сидел чуть ли не в жаровне и все равно нет-нет, да вздрагивал. — Ямы на локоть, а гонору на целый замок.

— Зато твоя до сих пор как новенькая, — усатый махнул рукавицей куда-то на восток. — Ни один столб не повело, а мы на ней сколько ночей отмерзли. Хорошая вышка, Рей, лучшая на всей стене, любой тебе скажет.

— Да я там больше ржавые гвозди выпрямлял, — смутился я, хотя похвала, чего уж скрывать, пришлась приятно.

— Толку от них теперь, — лопоухий шмыгнул носом и кивнул в темноту за стеной. — Вал вон где, плиты стоят, а на вышку ночью лезть, разве что мерзнуть.

— Факел наверх возьмешь, так себя всей округе покажешь, — поддержал его усатый. — А сам дальше трех шагов ничего не разглядишь. Вот и стоят пустые, ворон пугают.

Правы они, если вдуматься, прежний частокол со своими вышками теперь у нас запасной кошелек, вещь нужная, да лезут в него редко. Корш на днях как раз ворчал, что по ночам вокруг деревни хоть глаз выколи и с этим надо что-то делать.

— А может, туда волосянов потом посадим? — прикинул я вслух и постучал пальцем по горшку. — Устроить наверху, проводок подтянуть, а сзади что-нибудь блестящее, чтобы отражало. Будут светить лучом далеко, хоть до самого леса.

Затея, к слову, не новая, еще в книге по фортификации мне попалась руна, которая собирает отблеск в узкий пучок, и я тогда мечтал выпросить у Дагны полированную пластину под фонарь для дозорных. Но факел коптит и гаснет на ветру, а с тех пор у нас завелись жабы, которым хватает проводка и мяса, так что задумка, считай, дождалась своего часа.

Усатый крякнул и полез пятерней под шапку чесать затылок, а лопоухий так и просиял.

— Я на жабу согласен, — сразу выдвинул он условия, — только пусть не квакает под ухо. У меня в бараке свой сидит, второй день со мной не разговаривает, зато как ночь, так орет.

— Это он так с тобой и беседует, — хмыкнул третий из жаровни. — Просто ты его не понимаешь.

— А ты, значит, понимаешь? — прищурился лопоухий.

— А то, — тот высунул из рукава палец и загнул его. — Днем молчит, это он за мясо дуется. А ночью орет, это ты храпишь, вот он и перекрикивает.

— Вранье, я сплю тихо, — насупился лопоухий. — А на вышке ему мясо где брать?

— Из пайка, — развел руками усатый, и караул заржал.

Снизу, из туннеля, подал голос четвертый, бросив свое занятие.

— Из чьего пайка, интересно? Из моего не дам, я и так за всех лед гребу.

— Он же наверху околеет, — спохватился лопоухий и заглянул ко мне в горшок, проверить, во что жилец одет. — Зима на носу, а он мокрый весь, во мху.

— Ватник ему сошьем, — рассудил усатый. — Урдаху вон пряхи справили, а этот поменьше будет, ему и обрезков хватит.

— А потом Мульб скажет, что они за жабу замуж собрались, — гоготнул из туннеля четвертый.

Волосян у меня в горшке от таких разговоров обиделся и квекнул погромче, чтобы все слышали, а лопоухий, подумав, озабоченно поглядел вдоль стены.

— А если на соседней вышке посветлее попадется? Наш же от зависти погаснет, я их знаю.

— Не наш, а казенный, — поправил усатый. — Твой дома сидит.

— Так я и к казенному привяжусь, дайте срок.