— Да.

— Боже, Деми. Ты меня убиваешь, — говорит он, а затем похлопывает по подлокотникам кресла. — Поставь сюда ноги. Подними юбку.

Я едва дышу от возбуждения. Все внутри и вокруг меня горячее огня. Каждая женщина желает, чтобы на нее смотрели так, как Тристан смотрит на меня сейчас. Его желание поглощает все и совершенно открыто читается на лице. Он не скрывает ни капли того, как сильно меня хочет, и одного этого почти достаточно, чтобы я вспыхнула.

Поэтому я делаю, как он говорит: ставлю ноги на подлокотники кресла и задираю юбку к бедрам.

— Можешь просунуть руку в трусики, а потом вынуть ее, детка? Покажи мне, насколько ты мокрая?

Иисусе, мать твою. То, как он называет меня деткой. Мягкая, но властная манера, с которой он говорит мне, что делать. Кажется, я никогда никого не хотела так сильно, как Тристана Бомонта.

Я просовываю пальцы под ткань трусиков и сразу чувствую, насколько сильно он меня возбудил. Когда вытаскиваю руку, кончики пальцев блестят.

— Посмотри, какой красивый беспорядок ты для меня устроила, — говорит он, и дыхание у него дрожит. — Хочу, чтобы ты показала мне, как ласкаешь себя.

Я снова скольжу рукой под трусики, раздвигаю себя и прижимаю пальцы к клитору. Новое давление вырывает из глубины тела стон, и голова запрокидывается.

— Вот так, дай мне услышать, — говорит Тристан.

Это не займет много времени. С учетом того, как он на меня смотрит, сколько времени потратил, возбуждая меня, и напряжения, которое копилось между нами неделями. Я пороховая бочка, готовая взорваться.

— Тебе нравится, как я звучу? — задыхаюсь я, описывая пальцами маленькие круги.

— Мне нравится, как ты звучишь, — говорит он. — Я слышал тебя по ночам.

Почему это так заводит? Знать, что он слышал меня, когда я прикасалась к себе, одна в темноте?

— Иногда я думаю о тебе, — признаюсь я. — Когда ты слышишь меня.

— Блядь, Деми. Правда?

— Да.

— Не переставай ласкать себя, красавица.

И с этими словами я отдаюсь самой животной своей части, преследуя собственное удовольствие. Двигаю бедрами навстречу пальцам. В голове это рука Тристана — легко представить, ведь он прямо здесь, рядом, и говорит мне, что делать.

— Посмотри, как ты трешься бедрами о собственную руку. Ты уже совсем близко, правда? — В его голосе хрипотца и дым.

— Совсем близко, — тяжело дыша, отвечаю я.

— Отдай это мне, Деми.

Я чувствую это. Я на самом краю, готова сорваться в пропасть.

— Смотри на меня, — говорит Тристан.

Я открываю глаза и смотрю на него — и отчаянное желание на его лице доводит меня до края.

— Вот так, Деми. Кончи для меня.

Волна удовольствия обрушивается на меня с такой силой, что я теряю ритм, мысли, теряю все, кроме Тристана. Ноги дрожат, зрение мутнеет. Я вижу только его. Оргазм врезается в тело и проходит сквозь меня, словно удар молнии. Это самое прекрасное и одновременно самое разрушительное ощущение в моей жизни, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь оправиться.

— Продолжай, детка. Я хочу все, все до конца, — говорит он, и я продолжаю.

Перед глазами звезды, а я выжимаю из себя последние капли. Для него. Все для него.

— Вот умница, — выдыхает он, когда последние отголоски удовольствия проходят по телу.

Вскоре все стихает, и единственные звуки — это мое сбившееся дыхание и звон в ушах. Мы с Тристаном сидим и смотрим друг на друга через небольшое пространство между нами, густое от напряжения и заряженное тем, как мы только что перешли границы.

А потом он улыбается мне, и сердце пропускает удар.

— Это самое прекрасное, что я когда-либо видел, — говорит он.

Единственное, в чем я сейчас уверена, — мне нужно больше. Больше его. И, поскольку он призрак, того, что он способен мне дать, никогда не будет достаточно.

Когда дело касается Тристана Бомонта, я понимаю: мне нужно все.

24

24



Тристан

— Что ты делаешь всю ночь, пока я сплю? — спрашивает Деми.

Прошло несколько часов с тех пор, как она ласкала себя для меня в библиотеке. Все это время мы провели на кухне: она ела сэндвич, а я старался делать вид, будто весь мой мир только что не перевернулся с ног на голову. Боюсь, я никогда не оправлюсь от того, что со мной сделал звук ее стонов и выражение ее лица в тот момент, когда она кончила.

Теперь мы стоим в дверях ее спальни. На ней спортивные штаны и майка, лицо только что умыто, а кожа сияет от нанесенного на ночь увлажняющего крема.

— Хочешь правду? — спрашиваю я.

— Да.

— Большинство ночей я сижу у твоей двери до самого утра.

— Правда?

Мягкость в ее глазах чуть не лишает меня способности держать себя в руках. Они такие синие и ясные, что я чувствую, как меня тянет к ней, словно она зацепила меня крючком за живот и медленно подтягивает к себе.

— Правда, — отвечаю я. — Это странно?