Я: Я знаю. Но я в порядке.

Блу: Хочешь, я его разыщу?

Я: И что ты сделаешь?

Блу: Не знаю. Наверное, убью.

Я: Просто обычное субботнее убийство.

Блу: Небрежное обезглавливание.

Я: Отлично. Хороший план.

Я: На всякий случай уточню из юридических соображений: я шучу и на самом деле не прошу тебя никого убивать.

Блу: А я на всякий случай из юридических соображений хочу, чтобы ты запомнила: с восьми вечера до двух ночи я была с тобой.

Я: Шесть часов на обезглавливание? Стареешь, сестренка.

Блу: Я закладываю время на уборку.

Блу: Ты точно не хочешь, чтобы я приехала и составила тебе компанию?

Я: Точно.

Я жду еще десять минут, до половины девятого, прежде чем окончательно сдаюсь. Какая пустая трата. Трата времени, трата сил. Хуже всего — впустую потраченные чувства. Я надеялась и радовалась предстоящему свиданию — первому после расставания с Оуэном. И все же большую часть дня меня разрывали противоречивые чувства.

У Тристана есть ко мне чувства. Не думаю, что в истории человечества существовало что-то более очевидное. Он сдержан и немногословен, но я видела боль в его глазах, когда сказала, что кто-то пригласил меня на свидание. А с тех пор он бродит по Мэнору, выглядя еще печальнее обычного, что, согласитесь, уже о многом говорит.

Если быть честной, мысль о свидании с Ником тоже немного меня расстраивала, потому что я чувствую что-то к Тристану, а Тристан не может пригласить меня на свидание. Он не может покинуть территорию поместья. Он вообще мертв.

Сложно совместить этого человека, который кажется таким живым, с правдой о том, что он призрак. Чем больше времени я с ним провожу, тем труднее об этом помнить. А это опасно. Мне настолько легко с Тристаном, меня настолько тянет к нему, он настолько меня привлекает, что если я забуду, кто он на самом деле, это закончится только разбитым сердцем.

Я могла бы влюбиться в такого мужчину.

В такого призрака.

Блядь.

Расстегнув молнии на сапогах, я снимаю их и босиком подхожу к входной двери. Ставлю обувь рядом и запираю ее. На креденце10 горит свеча, я задуваю ее, выключаю свет на первом этаже и отправляюсь наверх.

Доказательство того, что на мне сказывается влияние Тристана. Какая ответственная.

Я прохожу мимо библиотеки по направлению к спальне, когда голос Тристана заставляет меня остановиться.

— Уже вернулась? — спрашивает он.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь, останавливаясь в дверях. Тристан сидит в кресле за письменным столом, перед ним раскрыта книга. Тусклый свет ложится на его лицо всеми правильными тенями, делая челюсть еще более четкой, а сухожилия на предплечьях — совершенно неприлично рельефными. Он проводит рукой по волосам, отбрасывая их назад, подальше от глаз, которые они успели закрыть.

Черт возьми, какой же он красивый.

— Никуда не уходила, — отвечаю я, чувствуя, как по шее вверх ползет неловкость.

Между его бровей залегает складка.

— Что значит, не уходила?

— Он не приехал.

— Заигнорил? — мягко спрашивает Тристан.

— Заигнорил.

Он качает головой.

— Какой мудак.

— Наверное, у него случилось что-то важное.

— Что-то важнее тебя?

Я пожимаю плечами.

— Наверное.

— Это, мать его, невозможно, — говорит он, и согласные в его голосе звучат резко, как потрескивающий огонь.

От его тона внутри меня все мгновенно собирается. Он затягивает меня в библиотеку, тянет ближе к себе, пока ноги сами не подводят меня к столу, и я не оказываюсь рядом с ним. Я смотрю на Тристана, сидящего в кресле с широко расставленными коленями, и испытываю совершенно отчетливое желание сесть ему на колени, обвить его ногами и всем телом.

— Невозможно? — повторяю я.

Взгляд Тристана медленно скользит по моему телу, словно твердая, неторопливая ласка. Я замечаю, как он резко вдыхает, задерживая взгляд на груди, как сглатывает, увидев обнаженные бедра.

— Такая женщина, как ты… — говорит он, и, господи, его голос опускается до того низкого тембра, который я чувствую где-то глубоко внутри. — Самое важное, что есть в этом мире.

Я не могу удержаться и тянусь к нему, касаюсь щеки. Пальцы встречают лишь туман и энергию, но я пытаюсь представить, какова на ощупь его короткая борода, какая теплая у него кожа. Он закрывает глаза, и я знаю, что представляет это так же. Когда он открывает их, серые глубины кажутся одновременно еще темнее и пылают еще ярче.

— Я бы никогда так с тобой не поступил. Даже представить не могу, что мог бы заставить тебя ждать меня зря, — говорит он.

— Я знаю, — отвечаю я.

Больше всего меня ранит именно то, что я знаю: это правда. Я знаю, что Тристан Бомонт был бы со мной невероятно хорош, он бы разрушил меня для других мужчин. Я знаю, что, будь все иначе, мы могли бы идеально подойти друг другу.