Он будет открывать перед ней двери. Платить за ее ужин. Смешить ее. Господи, он наверняка возьмет ее за руку, поцелует на прощание. Если они понравятся друг другу, возможно, она пригласит его к себе. В свою постель. Туда, где он сможет касаться ее так, как я не могу. Заставить ее стонать его имя, а не мое.

Блядь.

И что тогда? Что, если он — тот самый, а мне придется сидеть здесь, в этом доме, и смотреть, как она в него влюбляется? Слушать, как он каждую ночь получает привилегию быть внутри нее, смотреть, как он держит ее в объятиях. Смотреть, как они поженятся. Как она родит ему детей.

Я лучше исчезну. Лучше перестану существовать. Что там было написано в книге заклинаний? В небытие. Я с радостью выберу небытие, лишь бы не смотреть, как любимая мной женщина строит счастливую жизнь с кем-то другим.

Вдобавок к сводящей с ума ревности я совершенно беспомощен. Я ничего не могу с этим сделать. Не могу показать Деми, насколько мне больно, потому что не хочу, чтобы она отказалась от своих планов из-за меня. Ей не нужно приносить ради меня жертвы. Не то чтобы я мог внезапно обрести физическое тело, вернуться к жизни и ворваться в ее жизнь. Хотя, будь такая возможность, я бы сделал что угодно.

Я бы сделал что угодно, отказался бы от чего угодно, лишь бы получить шанс стать мужчиной, который нужен Деми. Прикасаться к ней. Быть с ней. Принадлежать ей.

Пока Деми собирается, наверху играет музыка. Что-то появившееся уже после моего смерти. Женщина, которая поет о ведьмах, русалках и вампирах. Флоренс что-то там. Но Деми подхватывает слова с такой страстью, что ее голос на мгновение вытаскивает меня из собственных мыслей. Ее уверенность — петь во весь голос, совершенно не заботясь о том, услышит ли кто-нибудь, — заставляет меня улыбнуться.

У Деми прекрасный голос, но для человека, который столько знает о музыке, она удивительно фальшивит. Совершенно не умеет держать мелодию. И я это обожаю. Ее несовершенства делают ее еще прекраснее, ее человечность заставляет влюбляться в нее еще сильнее.

Я смотрю на часы — без четверти семь. Ник, который буквально врезался в нее и купил ей сладкую булочку, приедет за Деми через пятнадцать минут. Мне придется увидеть, как он подойдет к двери, придется смотреть, как он на нее смотрит. Его глаза будут скользить по ее телу, разденут ее одним взглядом. И я ничего не смогу с этим сделать.

Не в силах справиться с этой трагедией, я встаю с дивана и выхожу на крыльцо. Ночь темная и прохладная, но Деми отлично постаралась с оформлением, так что теперь здесь тепло и уютно. Они с Блу установили качели, которые сделала Блу. Они прекрасны: слегка покачиваются на легком ветру, а сверху небрежно наброшен красно-белый клетчатый плед. Вдоль балюстрады стоят тыквы — белые, оранжевые и бледно-зеленые. Деми развесила под потолком гирлянды с янтарными лампочками, и они струятся вниз, создавая одновременно непринужденную и стильную атмосферу.

Что-то пробегает по газону. Опоссум. Он поворачивает ко мне свою странную маленькую мордочку, на мгновение останавливается, а потом продолжает путь. Интересно, тот ли это зверек, которого Деми спасла из перевернутого вазона, когда только переехала. Похоже на то. Стоит познакомиться с Деми Сент-Джеймс, и ты уже не можешь держаться от нее на расстоянии.

Конец сентября в Новой Англии похож на задержанный вздох. Ожидание, ожидание, ожидание — пока осень не придет во всей своей красе. Воздух постепенно остывает, листья медленно меняют цвет, дни становятся короче, а ночи темнее. Но неизбежно осень приходит и уходит слишком быстро.

Время движется дальше, а я — нет.

Я оставил входную дверь открытой, и Миттенс выходит на крыльцо. Она мяукает и пару раз мягко обвивается восьмерками вокруг моих ног. Потом смотрит на меня и снова мяукает, на этот раз громче.

— Что такое, Миттенс? — спрашиваю я.

Она смотрит в дом через открытую дверь, затем снова поднимает на меня глаза. Снова мяукает.

— Хочешь, чтобы я зашел?

Еще одно мяуканье. На этот раз в нем звучит легкая властность.

— Ладно, ладно, — говорю я и возвращаюсь в дом, закрывая за собой дверь.

Я поднимаю взгляд на лестницу и сразу понимаю, что Миттенс хотела мне показать. На верхней ступеньке стоит Деми, и прекраснее нее никто на Земле никогда не выглядел.

Она завила свои золотистые волосы и собрала их на макушке, оставив несколько прядей обрамлять лицо. На ней платье глубокого бордового цвета, с длинными рукавами-колоколами и низким квадратным вырезом, который облегает грудь так, что во мне разгорается голод. И оно еще и короткое до неприличия.

— Блядь, — шепчу я.

Деми встречается со мной взглядом и начинает спускаться по лестнице. Я стараюсь сосредоточиться на ее лице, потому что взгляд сам собой цепляется за нежную кожу верхней части бедер, открывающуюся, когда подол платья скользит по ним. И эти черные кожаные сапоги до колен… Господи.

Лицо, мужик. Смотри ей в лицо.