Он уже разворачивается, чтобы уйти, когда луч лунного света из окна выхватывает его руку. С его запястья на линолеум с тихим, весомым звуком падает тяжёлая багровая капля. Первая. Следом вторая.

— Тим… у тебя кровь, —говорю сипло. Обида и страх куда-то испаряются, уступая место дурацкому, чисто девичьему испугу.

— И? — он останавливается у порога, не поворачивая головы.

— Давай я хоть обработаю.

— Я чуть не убил тебя секунду назад, — Тим медленно оборачивается, и на его губах снова играет эта жуткая, ледяная усмешка. — А ты мне хочешь рану обработать? Сестра милосердия.

— Я просто предложила, — я упрямо вскидываю подбородок, пряча дрожащие ладони в рукава кофты. — Не хочешь — валяй, истекай кровью дальше.

— Ладно, — вдруг выдыхает он. – Посмотрим, что ты еще умеешь, кроме как людей калечить.

Глава 5.

Тим проходит в глубь комнаты и тяжело садится на мою кровать. Я невольно сжимаю зубы от какого-то странного, болезненного укола внутри. Ведь он мог сесть на кровать Карины — на ней он спал много раз, вернее… не спал. Они занимались там совсем другим. А здесь, на моей узкой постели, он не сидел никогда.

Он вытягивает вперёд раненую руку. Я тянусь к выключателю.

— Не включай, — резко обрывает Тим. Голос низкий, вибрирующий. — Люблю, когда темно.

— Ты вампир, что ли? — пытаюсь усмехнуться, но выходит жалко и нервно.

Наощупь достаю из шкафчика маленькую пластиковую аптечку, возвращаюсь и сажусь на край кровати рядом с ним. Так близко, что чувствую исходящий от него жар. Мои пальцы трясутся. Я открываю бутылёк, обильно наливаю перекись на ватный диск и аккуратно промакиваю глубокий порез на его предплечье. Перекись яростно шипит, вскипая белой пеной. Рана глубокая, края разошлись.

— Тут бы зашить, вообще-то, — тихо говорю я, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Херня, — отрезает он, даже не поморщившись.

— Ну конечно. Ты же у нас большой и сильный, что тебе какой-то шрам, — во мне снова просыпается злая дерзость. Я аккуратно стираю кровь вокруг пореза. — Я ведь могла вену задеть, Тим. Тогда обрабатывать было бы уже поздно.

— Если бы я умер, у тебя бы не было шанса меня возненавидеть, — тихо, почти интимно роняет он.

— За то, что ты вышел из себя?

— Если бы.

— Не понимаю я тебя.

— Забей.

— Отличный совет, — ворчу я, туго накладывая марлевую повязку на его сильное, мускулистое предплечье. Закрепляю пластырем. — Тебе обязательно всегда разговаривать загадками?

— Так девчонки лучше ведутся.

Каждое слово — как иголка под ногти. Сердце делает болезненный кувырок.

— Ну, меня-то тебе не нужно влюблять в себя, — выплевываю я, пытаясь задеть его в ответ.

— Точно, — Тим глухо, как-то совсем невесело хмыкает, наклоняясь ближе. Его дыхание обжигает мою шею. — Ты и сама успешно это сделала. Без моего участия. Дура.

Внутри всё вспыхивает от унижения и этого невыносимого, запретного тепла.

— Спасибо нужно сказать, — перевожу тему, лишь бы не смотреть на его губы.

— За то, что прорезала меня?

— За то, что не бросила истекать кровью в темноте, болван.

— Так я не просил.

— Господи, ты просто невыносим, — я качаю головой, чувствуя, как дыхание становится прерывистым. — Как только Карина терпит такое отношение?

— Я отлично трахаюсь, — беззастенчиво и грубо роняет он в тишину комнаты. — Это компенсирует мой характер.

Меня словно обухом по голове бьют. Мерзко. Больно. Но наши бёдра сейчас так близко, ткань его кофты на мне трётся о его джинсы, а он не уходит. Сидит, нависая надо мной в полумраке. Мне бы выгнать его прямо сейчас, закричать, указать на дверь… но рядом с ним так бешено, лавиной тепло. И мне до какого-то ментального ужаса, до дрожи в поджилках любопытно: что, чёрт возьми, произошло в его грёбаном детстве? Почему он так люто ненавидит свою мать? И всех женщин? И меня…

— Ну что, Мари… — его голос падает до хриплого, опасного шёпота. — Хочешь, скажу тебе спасибо?

Тим медленно, весомо опускает свою широкую, горячую ладонь на моё голые колено под краем кофты. Кожу моментально прошибает мощнейшим разрядом тока. Но я даже не дергаюсь. Не отталкиваю его. Словно тело предало меня, словно я уже привыкла к этим его резким, собственническим касаниям, словно так и надо. Господи, что я творю? Я же уничтожаю себя.

— Хочешь? — его пальцы едва заметно сжимаются, посылая волны жара прямо в низ живота.

Хочу. Всё внутри дрожит, плавится и кричит от того, как сильно я этого хочу. До безумия. До тошноты.

— Хочу… — выдавливаю я сипло, глядя в его тёмные, гипнотизирующие глаза. Набираю в лёгкие остатки воздуха и заставляю себя договорить: — …чтобы ты ушел.

— Врешь, — его губы кривятся в уверенной, хищной усмешке.

— Вру, — честно признаюсь я, теряя последние силы сопротивляться. — Но тебе правда лучше уйти.

Его рука медленно, плавно двигается выше по бедру, сминая и приподнимая край его собственной трикотажной кофты. Мужские пальцы обжигают замёрзшую кожу.