И надо же было такому случиться именно в этот момент! Машину резко, ощутимо ведёт в сторону на скользком повороте. Я теряю равновесие, заваливаюсь вперёд, и моя задница оказывается в каких-то непозволительных паре сантиметров от лица Тимура. Меня аж волной жара обдаёт от макушки до пяток.

— Ой… прости, — вспыхиваю до корней волос, торопливо проваливаясь на задний диван.

— Бог простит, — сухо отрезает он, чётким движением выравнивая руль. — Давай живее там, а то будет крайне неловко, если на камерах отобразится твоя мокрая жопа.

Кое-как усаживаюсь в относительной темноте заднего сиденья.

Пальцы онемели, дрожат так, что пуговицы блузки тупо не поддаются.

Кожа липкая, мокрая ткань намертво пристала к телу. Кое-как, с трудом стягиваю её через голову и бросаю на коврик.

Время от времени я испуганно вскидываю глаза на зеркало заднего вида — и готова поклясться на чём угодно, что Тим пару раз ловил мой затравленный взгляд через зеркальную поверхность.

Становится до смерти стыдно.

Хотя… я тут же одёргиваю себя.

Он прав, чёрт возьми.

Вряд ли его искушённое внимание сможет привлечь мой простенький белый лифчик, в котором нет даже намёка на пуш-ап или поролон. Обычное девичье бельё.

Так что я решительно отворачиваюсь к нему спиной, быстро расстёгиваю крючки, скидываю его и мгновенно ныряю головой в его огромную кофту. Тёплая, сухая ткань приятно ласкает замёрзшую кожу. Хочу уже сесть нормально, думая, что на этом мучения окончены, когда с переднего сиденья доносится его ровный, не терпящий возражений голос:

— Остальное тоже снимай.

Я недовольно морщусь, зубы сжимаю от обиды, но спорить сил просто нет. Кое-как, извиваясь на кожаном диване, стягиваю тяжёлые, облепившие ноги джинсы вместе с мокрыми трусами. Кожа горит от прохладного воздуха в салоне. Наощупь достаю из своего рюкзака полиэтиленовый мешок для обуви и судорожно, с остервенением закидываю все сырые вещи туда, завязав на тугой узел.

Его кофта на мне висит как мешок, доходит почти до колен, надёжно скрывая всё тело. Но самое невыносимое — это запах. Терпкий, чисто мужской аромат его дорогого парфюма и кожи буквально пропитывает мои рецепторы, кружа голову сильнее, чем недавний удар в челюсть.

Кондиционер кочегарит на полную мощность, в салоне становится по-настоящему тепло. Внутри этой огромной кофты мне уже кажется жарко, меня начинает мелко потряхивать от какого-то дикого, запретного тепла.

Я закрываю глаза, вжимаюсь спиной в сиденье и буквально растворяюсь в этом сладком ощущении: грубая ткань трётся о мои голые плечи, и мне, дуре, кажется, будто это сам Тимур крепко и надёжно обнимает меня, стараясь согреть своими руками. Прижимает к себе так, что не вздохнуть.

— Тимур, — тихо зову его.

— Ну? — отзывается он, не отрывая взгляда от залитой дождем трассы.

— Спасибо тебе.

— Спасибо на хрен не натянешь, — его низкий голос с переднего сиденья звучит как удар хлыстом, мгновенно сбивая с меня всю минутную благодарность. Тим делает короткую паузу, бросая на меня быстрый, сканирующий взгляд через зеркало. — Скажи, мелкая, а если бы выбор стоял так: остаться там, с теми ублюдками на остановке, или всё-таки лишиться девственности со мной… Что бы ты предпочла?

Глава 3.

Опять он это делает, провоцирует непонятно на что...

Внутри всё завязывается в тугой, болезненный узел. Воздуха в лёгких разом не хватает.

— С чего ты вообще взял, что я девственница? — огрызаюсь я, упрямо вскидывая подбородок, хотя щёки полыхают так, что, кажется, в темноте видно.

— Интуиция, — хмыкает он, даже не пытаясь скрыть пренебрежительную усмешку. — Ну так что? Ответишь?

— Это тебе Карина сказала? — я судорожно цепляюсь за это имя, как за щит. — Так ей-то откуда знать? У меня были парни, понятно? Нормальные парни.

— Да-да, конечно, видел я твоих малолетних скейтеров, — перебивает Тим, и в его стальном голосе сквозит такое откровенное издевательство, что мне хочется его стукнуть. — Ты на вопрос ответь.

— Да потому что это дурацкий вопрос! — почти кричу я, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Я не девственница!

Зачем я упираюсь? Зачем вру напропалую, сгорая от стыда? Да лишь бы не признаваться. Ни за что на свете. Ни ему, ни себе в том, что, конечно же, из всех возможных сценариев на этой земле — с ним было бы лучше всего. От одной этой мысли внизу живота разливается глухой, запретный жар.

И вдруг машина резко, с оглушительным визгом покрышек тормозит прямо посреди пустой ночной дороги. Меня по инерции швыряет вперёд. Сердце делает дикий кувырок и падает куда-то в пятки. Паника накрывает мгновенно, до тошноты.

Дёргаю ручку задней двери — заперто. Намертво. Центральный замок заклинило.

Не успеваю я сообразить, что делать, как Тим глушит мотор. В следующую секунду он резко разворачивается всем корпусом, наклоняется назад и с тяжёлым стуком упирается широкой, мускулистой ладонью в кожаное сиденье прямо возле моего бедра.