И что ещё хуже — её мать обожала использовать подобную информацию против других. Она позволяла собственному гневу разрастаться до такой степени, что начинала считать себя вправе оскорблять и унижать тех, кого считала врагами.

Сколько раз мать использовала её в качестве козла отпущения?

Сколько раз избивала невинную служанку только потому, что та по ошибке оказалась рядом в момент дурного настроения королевы?

Почему?

Потому что её мать была убеждена, что все вокруг плетут против неё интриги. Она не могла насладиться ни одним счастливым мгновением из-за постоянного страха перед воображаемыми заговорами.

Гизела не могла представить себе такую жизнь.

Да, она была достаточно подозрительной, но никогда не верила, что каждое существо в мире стремится причинить ей вред.

«Возможно, тебе следовало лучше относиться к окружающим, мама».

Если быть честной, Гизела считала, что королева сошла с ума под тяжестью вины за поступки собственной матери. Потому что в глубине души Мира должна была понимать, насколько жестоко обращалась с другими, лишь усиливая ту ненависть, которую так отчаянно пыталась искоренить.

— Я прекрасно понимаю, что у моей матери нет души и что она сделает всё необходимое, чтобы удержать свой трон. Мне очень жаль, что случилось с тобой и твоими друзьями. Прости.

Заудин едва сумел скрыть удивление.

Никто никогда не извинялся перед ним за то, что произошло с ними.

Даже его отец.

На мгновение он просто потерял дар речи.

Особенно потому, что было совершенно очевидно — она говорила искренне.

Она действительно это чувствовала.

Он никогда не ожидал искренности ни от кого.

И уж точно не от дочери королевы-стервы.

Проклятие.

Прокашлявшись, Гизела пристально посмотрела на него.

— Я понимаю, Заудин. Мы никогда не сможем полностью доверять друг другу. Это единственный способ защититься от предательства.

Эти слова больно задели его.

Не только потому, что они были правдой, но и потому, что он прекрасно понимал её желание защитить себя.

Именно поэтому он предпочитал одиночество.

Если рядом никого нет, никто не сможет дотянуться до твоей спины и вонзить в неё кинжал.

Не придётся постоянно оглядываться.

Не придётся ждать удара.

Рядом с кем-то всё становилось сложнее.

Он ничего не мог поделать со своей подозрительностью.

Слишком много лет он наблюдал за смутьянами, которым доставляло удовольствие причинять боль другим.

Или, что ещё хуже, за теми, кто искал козлов отпущения, чтобы отвлечь внимание от собственных грязных поступков.

Он так и не смог решить, кто из них больше заслуживает вечного пребывания в аду.

Но когда он смотрел на неё, ему хотелось верить, что она не похожа на свою мать.

Что, возможно, просто возможно, существует кто-то по-настоящему порядочный.

Тот, у кого есть душа.

Его прошлое утверждало, что это невозможно.

Жизненный опыт насмехался над ним уже за одну такую мысль.

И всё же где-то глубоко внутри тлел крошечный уголёк надежды, который вспыхивал всякий раз, когда она оказывалась рядом.

Это не имело никакого смысла.

Троллья кровь в его жилах насмехалась над самой мыслью о том, что он когда-либо сможет заинтересоваться оборотнем в человеческом облике.

Они были хрупкими.

Слабыми.

Но даже подумав об этом, он сразу понял, насколько это неправда.

В ней не было ничего слабого.

Внутри неё жила стальная воля.

Именно она позволяла ей противостоять ему даже в самом уязвимом облике.

А возможно, дело было в том, что она всегда знала: при необходимости сможет стать чем-то гораздо большим.

Однако она этого не делала.

Теперь, когда он об этом задумался, она вообще меняла облик не так, как другие ей подобные. Знакомые ему оборотни без зазрения совести принимали другую форму всякий раз, когда им это было удобно.

Гизела же оставалась слабой даже тогда, когда ей не следовало этого делать.

Интересно...

И эта мысль заставила его задуматься почему.

Ненавидела ли она эту часть себя?

В этом был бы смысл.

— Ты очень редко меняешь облик, верно?

Её глаза потемнели.

— Прошу прощения, если я перегнул палку. Это было просто наблюдение.

Она покачала головой.

— Может быть. Но не это заставило меня вздрогнуть. Я редко меняю облик, потому что это приводит мою мать в ярость. Она всегда ненавидела своё лошадиное тело. Хотя никому другому никогда бы в этом не призналась.

— Вот почему она ненавидит ликордианцев.

Гизела кивнула.

— Они могут быть людьми или единорогами. Они не застряли между двумя видами.

— Грустно ненавидеть себя. Ненавидеть то, что невозможно изменить. Мне было бы её жаль, если бы она не была такой...

Он осёкся, не желая оскорблять её мать.

— Сумасшедшей сукой?

Он приподнял бровь.

Она улыбнулась ему.