При упоминании имени мифической королевы единорогов у него перехватило дыхание. Согласно легендам, именно она была праматерью всей их расы.

— Как?..

— Легенда гласит, что перед смертью она умоляла дочь отрезать ей рог, чтобы её сила навсегда сохранилась. Так она смогла бы и после смерти защищать свою семью и свой народ.

Значит, легенда оказалась правдой.

И великая королева действительно приказала сделать это.

Кандара протянула ему палочку.

— Раз Заудин выполняет поручение её потомка, ты должен взять её с собой и помочь ему защитить последних представителей её рода.

Палочка нагрелась в его руке, словно соглашаясь с её словами.

— На что она способна?

Кандара крепче сжала его пальцы.

— Ты поймёшь, когда придёт время. А когда всё закончится, верни её тем, кому она принадлежит по праву.

Королю Дэшу.

Сестра не произнесла имени вслух, но Масакагэ и без того понял, о ком речь. Никто другой не сумел бы должным образом позаботиться о столь священной реликвии.

С грустной улыбкой Кандара поцеловала его в щёку.

— Береги себя.

— И ты.

Она ещё раз сжала его руки, прежде чем отпустить и отступить назад.

С тяжестью в сердце Масакагэ покинул лавку и вышел к брату и их спутнице.

Они уже сидели верхом и ждали его.

Заудин нахмурился, заметив шкатулку, но, верный своему брату, не стал задавать вопросов.

Гизела тоже промолчала.

Масакагэ быстро вскочил в седло и спрятал палочку.

— Вперёд, брат мой!

Заудин прищурился.

— Что-то ты сегодня слишком бодрый, тебе не кажется?

— Я не всегда угрюмый ублюдок. В основном только рядом с тобой.

Фыркнув, Заудин направил коня прочь от дома Кандары.

— Надо было утопить тебя ещё в детстве.

— Почти уверен, что ты пытался.

Гизела сжала губы, чтобы не рассмеяться.

Ей нравилось слушать, как они подшучивают друг над другом. И у неё возникло ощущение, что Заудин никогда не позволил бы подобной дерзости никому, кроме собственных братьев и сестёр.

И как бы прискорбно это ни звучало… ей нравилось путешествовать с ними.

Странно, учитывая, что обычно ей не нравилось даже просто находиться рядом с другими существами.

Ещё более странным было то, что она знала их меньше суток и всё же испытывала рядом с ними какое-то необъяснимое чувство принадлежности.

«Я сошла с ума. Они враги… и ими останутся».

И всё же рядом с ними ей было гораздо спокойнее, чем когда-либо рядом с собственной матерью.

«Как же это печально».

Не желая думать об этом, Гизела позволила солнцу согревать её кожу, пока они углублялись в окружающие леса. Судя по картам, которые ей доводилось видеть, до моря, отделявшего земли троллей от острова Зарока — земли бюрократии, — оставалось совсем недалеко.

Мира никогда бы даже не поняла смысл этого слова.

В Фессалии контракты не заключали.

Там споры решались на арене… пока Мира наслаждалась зрелищем.

И это вызывало у Гизелы закономерный вопрос: как вообще Миру заставили подписать договор с единорогами? Наверняка она сопротивлялась до последнего.

Но, по слухам, король Кратус Завоеватель, правивший до Дэша, был не менее жестоким правителем. Возможно, недостаточно жестоким, чтобы пережить схватку с собственным сыном, но всё же именно он сумел подчинить королеву кентавров.

Эта мысль заставила Гизелу задуматься о Дэше.

Она знала короля единорогов лишь по слухам.

Неистовый. Дикий. Жестокий.

Как и Заудин.

Ещё один результат «нежной заботы» Миры.

Гизела до сих пор не могла понять, почему именно Миру выбрали хранительницей заложников.

После заключения перемирия между Тринадцатью Королевствами Кратус отправил детей из каждого королевского дома к Мире — как гарантию того, что их родители не нападут ни на него, ни друг на друга.

Сделка казалась всем странной. И всё же никто не осмелился ослушаться Верховного Короля.

И это искалечило целое поколение королевских детей — потому что правители слишком боялись Кратуса, чтобы свергнуть его.

И хотя Мира, возможно, ненавидела Отщепенцев, объединившихся ради выживания под её жестоким правлением, Гизела понимала, почему они это сделали.

Она лишь жалела, что ей самой никогда не довелось стать частью их компании.

Вместо этого Мира держала её в изоляции. Подальше от всех, кроме наставников.

«Ты будешь моим мечом».

И именно поэтому она стала тем оружием, в которое её превратили.

Жестокой.

Холодной.

Всегда одной.

Всегда в одиночестве.

До сих пор.

И сильнее всего её раздражало то, насколько ей нравилось путешествовать вместе с ними. Даже несмотря на то, что сейчас они почти не разговаривали, в этом молчании было что-то удивительно успокаивающее.

Если бы на неё напали — ей бы помогли.

Если бы она пострадала…