Кертис намеревался именно это и сделать. Он сухо сглотнул и приблизил губы к ее. Шум осеннего праздника казался в тысяче миль отсюда. Это было просто отвлечение на фоне гипнотического очарования этой леди.

Когда он обнаружил, что ее губы ледяные на ощупь, Кертис понял, что что-то ужасно не так. Он схватил ее за талию, чтобы оттолкнуть, но полнота ее ситцевого платья, казалось, смялась, словно плоть под ним ускользала. Его пальцы прорвались через гниющую ткань и проскользнули в пустые промежутки ее обнаженной грудной клетки. Его костяшки болезненно царапнули о выщербленную твердость сплющенной кости, застревая там, лишая его возможности спастись.

- Поцелуй меня. - Ее губы двигались, как куски мертвой плоти, против его губ.

Кертис отчаянно пытался отстраниться, но скелетные пальцы вцепились в него, притягивая ближе. Стон ужаса поднялся в его горле, когда прекрасное фарфорово-белое лицо, казалось, пожелтело и покрылось сотней крошечных трещин. Кожа начала крошиться и отпадать, как разбитая посуда, обнажая под ней голую белую кость. Сверкающие карие глаза, которые когда-то тлели желанием, теперь исчезли. Пустые глазницы смотрели на Кертиса с эмоцией, сродни голоду, когда жалкая тварь притягивала его ближе.

Внезапно он понял значение ее загадочных слов. Когда бабушка Леман заболела и умерла в прошлом году, дедушка сидел перед очагом и низким, дрожащим голосом сказал:

- Весна истекла в лето, и приход осени принес нам Черную Жатву.

Кертис никогда не мог понять, что дедушка имел в виду... до сих пор.

Черная Жатва знаменовала окончательность чьего-то существования; урожай молодости, посаженный, взращенный до зрелости и в конце концов пожатый, как поле летней кукурузы или грядка зеленого табака Берли. Существует баланс между Человеком и Природой, равновесие. И когда чаши весов склоняются слишком сильно в одну сторону, должна быть произведена компенсация.

- Поцелуй меня-а-а, - проскрежетала скелетная тварь.

Ее костлявые челюсти сжали его нижнюю часть лица в ужасном поцелуе вечной любви.

Кертис начал дико кричать, его ужас эхом отдавался в пустоте древних костей и развеваемых ветром стеблей пустынного кукурузного поля. Но никто его не услышал. Звук танцующих ног и быстрая скороговорка банджо заглушали его ослабевшие крики, пока дева опускала его на ложе из увядших листьев и начинала жать созревший урожай самого темного из сезонов.

Октябрь был единственным месяцем в году, когда Джейку Абернати позволялось быть самим собой.

Из всех праздников Хэллоуин, казалось, подходил ему больше всего. Светящиеся в темноте скелеты на двери его спальни и тыква-фонарик, злобно ухмыляющаяся на ступеньках крыльца. Тщательное планирование костюма... в этом году - граф Дракула. Множество фильмов ужасов и те старые выпуски "Знаменитых монстров", которые дядя Джерри подарил ему на день рождения в прошлом году.

И все же той осенью Джей чувствовал странное беспокойство, словно должно было случиться что-то, что испортит его любимый сезон и, возможно, навсегда изменит его любовь к кануну Дня всех святых.

Когда он чувствовал это - словно стены его спальни смыкаются вокруг него, а присутствие отца нависает, как зловещая тень на его пути, - двенадцатилетний мальчик выходил через заднюю дверь в лес, граничивший с владениями Абернати. Не имея настоящих друзей, он всегда ходил один.

Была примерно половина мили леса в низине, известной как лощина Коллина, простирающейся между Три-Форкс-роуд и шоссе 70. Высокие сосны, дубы и кедры составляли этот участок леса, а плотные ковры из толстолистного кудзу и мертвых листьев устилали землю. Джей находил странный покой и чувство независимости там, в пронизанной солнцем тени, которых не испытывал ни дома, ни в средней школе Коулмана, где он отбывал свое время - и это действительно ощущалось как несправедливый тюремный срок - книжным, замкнутым семиклассником.

Обычно он бродил по лесу, останавливался на полпути и возвращался домой прежде, чем родители даже узнавали о его отсутствии. Но в тот день в начале октября Джей зашел немного дальше. Он взобрался по заросшей стене южного конца лощины и обнаружил себя всего в броске камня от главного шоссе. Он также обнаружил себя на краю чьей-то собственности. Джей был удивлен - и немного встревожен - оказавшись там, глядя на задний двор Старика Пелинграда.

Виктор Пелинград был загадкой в сельской фермерской общине, где жил. Старику было почти восемьдесят, и он прожил на окраине Коулмана большую часть своей жизни. Его отец, Эрик, переехал в Средний Теннесси в 1937 году вместе с женой и сыном. Учитывая узколобые нравы большинства деревенских жителей, Пелинграды, казалось, вписались без особых трений. Эрик обрабатывал пастбище к западу от своего маленького двухэтажного фермерского дома, а Хельга Пелинград работала швеей в магазине платьев на городской площади.