Закари мог только стоять и смотреть мгновение. Место было забито. Десятки детей и их родителей сидели вдоль стерильных белых стен, ожидая своей очереди. Собрание выглядело огромным. Коридор был длинным и узким, казалось, тянулся на милю до стойки регистрации, где сидели две медсестры в белом.

Он начал долгий путь к сестринскому посту. Он старался не смотреть на детей, проходя мимо, но их окровавленные, искаженные болью лица все равно вторгались в его зрение. Некоторых он узнал с той ночи, а другие не вызывали никакого узнавания. Многие дети были в масках. Возможно, они приходили к его двери раньше той ночью, а он и не знал.

Он добрался до стойки и попытался обратиться к медсестрам, но лезвие, застрявшее во рту, делало общение невозможным. Он мог только мычать и стонать. Приземистая медсестра с черными волосами и холодными серыми глазами, твердыми, как камни, стоически посмотрела на него.

- Вы хотите увидеть врача? - спросила она.

"Конечно, хочу, ты, тупая сука!" - подумал Закари, но просто кивнул, чтобы донести свою мысль.

Движение разбрызгало мелкие капли крови. Они покрыли крапинками ее накрахмаленный белый колпак, но она, казалось, не заметила.

- Пожалуйста, заполните эти формы в трех экземплярах. Садитесь в конец очереди, и мы примем вас как можно скорее.

Закари стоял и смотрел на сложные формы, которые протянула ему медсестра, не в силах поверить в происходящее. Он сердито уставился на женщину в знак протеста, но она просто проигнорировала его, вернувшись к своей работе. Закари взял карандаш из стаканчика на стойке и направился обратно в дальний конец зала ожидания.

По пути его снова атаковали ужасные лица раненых и умирающих детей. Некоторые свернулись в позу эмбриона, другие корчились и бились в конвульсиях в обеспокоенных руках матерей и отцов. Он увидел лица, которых не заметил во время первой ходьбы. Они были смутно знакомы; лица детей, которых он, возможно, встречал в хэллоуинские ночи раньше, может, в Хьюстоне, Сиэтле или Денвере.

Он отвел глаза от этих пепельных лиц с изодранными, кровоточащими губами и остекленевшими от боли глазами и уставился на больничный пол. Он был на дюйм глубиной в крови и рвоте. В грязи плавали иглы, молотое стекло и лезвия. Они мерцали на него, как остроугольные звезды в жестоком и бурном небе.

Он добрался до конца узкого коридора и нашел свободное место. Он тяжело сел и громко ахнул. Весь его кишечный тракт, казалось, потрошили изнутри, как и легкие. Становилось трудно дышать, но воздух все еще со свистом входил и выходил, почти музыкально посвистывая вокруг лезвия, застрявшего в зубах. Он посмотрел на страховые формы в руке и покачал головой в недоумении. Они, казалось, были на каком-то языке, которого он не мог понять. Его дрожащая рука дергалась над бумагой, и медленно карандаш исполнил рывками танец по формам, заполняя их, несмотря на помутненное сознание его измученного разума.

Он поднял взгляд, глаза умоляли кого-нибудь помочь ему, но он не нашел никого, кто бы сочувствовал его страданиям. Маленькая девочка, наряженная как Тряпичная Энн, ярко ему улыбнулась. Она засунула руку в хэллоуинский мешок и достала "Сникерс" размером на один укус. Сердце Закари подпрыгнуло, когда он узнал батончик как один из тех, что он саботировал. Он попытался что-то сказать, но физически не мог. Он смотрел, как ребенок откусил конфету пополам и проглотил ее. Мгновением позже конвульсии сотрясли ее шестилетнее тело, и пузырящаяся белая пена вырвалась из ее носа и рта.

Закари снова посмотрел на формы и обнаружил, что они все аккуратно заполнены и завершены. Темноволосая медсестра подошла и взяла бумаги из его трясущихся рук, которые дергались и чернели венами от ядов, текших по его кровотоку.

- Хорошо, - сказала она с натянутой улыбкой. - Вижу, вы закончили. Но, возможно, придется долго ждать. Из-за хаотической ситуации мы вызываем всех пациентов в алфавитном порядке, а не по порядку прибытия.

"В алфавитном порядке!" - закричал его разум.

Его мутило и булькало, он пытался вразумить ее, но усилие вызвало только мучительный чих. Густая струя кровавой слизи вырвалась из его ноздрей, запачкав чистый белый халат медсестры кровью. Закари уставился на осколки стекла и разорванную носовую ткань, украшавшие материал. Медсестра снова, казалось, не заметила. Она повернулась и направилась обратно к стойке.

Волны тошноты и боли омывали его, и он с ужасом смотрел, как мерцающие кончики тысячи крошечных игл и гвоздей пробивались из пор его кожи. Они пронзали плоть его рук и ног, делая сидение на жестком пластиковом стуле мучительно неудобным.

"Я не могу ждать, - сказал он себе. - Я умру, если придется ждать здесь дольше!"

Он начал вставать, но когда повернул глаза к двойным дверям приемного покоя, обнаружил, что их больше нет. Только стена голого белого шлакоблока простиралась перед ним, блокируя выход. Он перевел взгляд обратно на узкий коридор. Он, казалось, тянулся в бесконечность. Сестринский пост был так далеко, что он едва мог его видеть.