Одно я знаю наверняка: благие намерения редко приводят к хорошему результату. По крайней мере, так обычно происходит со мной. В среду моя теория подтверждается.

Всё начинается как обычный день; завтрак за столом на кухне с видом на наш пожухлый сад — холода изрядно потрепали его, и он изо всех сил цепляется за жизнь. Но каждый год ему удаётся выстоять, а за зимой следует наше несанкционированное приключение на улице. Мелек разговаривает по телефону с остальными членами Совета, отдав мне строгий приказ оставаться в доме вместе с Санни. Но мы и не думаем ему подчиняться. Мелеку следовало бы ещё много лет назад усвоить, что мне доставляет удовольствие нарушать его правила. Я правда не понимаю, почему он до сих пор пытается.

К тому же мне нужно хоть как-то отвлечься после стольких дней маниакального ожидания весточки от Адама. Все мои мысли постоянно возвращаются к побегу. Как он выведет нас из дома? Как мы пройдём через контрольно-пропускные пункты? Расстроится ли Санни? И моё настроение отнюдь не улучшает тот факт, что я нахожусь на позднем сроке беременности. Единственное, что меня спасает, это то, что эта беременность пока протекает на удивление легко. Почти никаких болей, если не считать лёгкого дискомфорта от пары лишних килограммов. Это определённо даёт мне ложное чувство безопасности и вселяет веру в то, что побег из Хало для нас возможен.

Поэтому, чтобы как-то скрасить своё изнуряющее беспокойство — я уже до боли изломала пальцы и искусала губы в кровь, — я решила, что нам с Санни пойдёт на пользу прогулка в нашем лесу. И плевать на запреты Мелека.

Тщательно укутавшись, мы выходим на задний двор; в воздухе висит промозглая сырость. Пронизывающий холод заставляет меня хотя бы на время забыть о том, что Адам до сих пор не вышел на связь.

Санни не терпится проверить свой домик на дереве, который Мелек построил для него несколько лет назад посреди нашего леса на заднем дворе. Мы не были в его «сугубо мужском» убежище уже неделю, и сын начинает из-за этого по-настоящему расстраиваться.

Обычно мне приходится ждать внизу; внутрь позволено заходить только Мелеку и Санни. Это всегда давало мне время изучить необычные символы на деревьях, так что я старалась не принимать это близко к сердцу. Садовники поддерживают тропинку сквозь лесную чащу в идеальном состоянии, сметая опавшие листья в сторону, ведь мы часто гуляем здесь по утрам. Вот только в последнее время мой сталкер — он же муж — почти не позволяет мне выходить на улицу в такую погоду и в моём «положении».

Холодный воздух бодрит меня.

Я не уверена, что нам когда-нибудь снова представится такая возможность. Что, если это наше последнее приключение в этом лесу? Мелек не мог пропустить заседание Совета, поэтому, как бы сильно я ни ненавидела Хало, я мысленно благодарю их, пока иду, а Санни бежит впереди по тропинке к своему тайному убежищу.

Каждый ствол, мимо которого я прохожу, испещрён знакомыми буквами, словами и предложениями. Всякий раз, когда я пытаюсь их прочесть, меня охватывает такая невыносимая тоска, что я часто останавливаюсь, так и не дочитав.

Подойдя к домику на дереве, я не удивляюсь, увидев Санни на полпути вверх по лестнице — ещё одно привычное зрелище. Я часто спрашиваю, чем он там занимается, и он всегда отвечает одно и то же: «Рисую».

Его рисунки всегда такие живые и красочные. Они стали одними из моих самых ценных сокровищ. Мелек как-то подтвердил мне, что стены этого маленького деревянного домика действительно сплошь увешаны его рисунками. Поэтому, чтобы занять себя во время ожидания, я подхожу к очередному дереву со странными выемками на коре.

«Я скучаю по тебе».

Это оказалось несложно расшифровать. Интересно, а на деревьях в Землях Фейри тоже есть такие отметки? Когда Мелек впервые привёз меня в своё поместье, я впервые в жизни увидела деревья — природу — так близко и осязаемо. В своей клетке на ферме молний мы могли видеть их только издалека.

Изучая кору, я рассеянно потираю ноющее пятно на пояснице, боль в котором медленно, но верно усиливалась. Скорее всего, это из-за того, что я прошла расстояние большее, чем от одной комнаты до другой.

Санни кричит с макушки дерева, что он готов спускаться. Его круглое личико с широко распахнутыми глазами высовывается из дверного проёма; он показывает мне два больших пальца вверх, мол, всё отлично, и начинает спускаться по лестнице. Холод уже пробрал меня до костей, и я мысленно ликую при мысли о возвращении к нашему уютному камину. Но внезапный резкий треск ломающегося дерева заставляет меня резко обернуться к лестнице: я вижу, как маленькое тельце Санни летит вниз, с тошнотворным стуком приземляясь на левую руку.

В крови вскипает адреналин; я бросаюсь к сыну, который неподвижно лежит на лесной подстилке, не издав ни звука.

— Санни, малыш, ты в порядке?